Истеми - Алексей Никитин

— Может, вы как-нибудь потом разберетесь? Между собой? — не выдержал я. — Мы не мирить вас тут собрались, и не выяснять, кто на кого и почему напал. Нам сессию надо сдавать. С деканом договариваться об отдельном графике, нас же не один, не двое. Пятеро. Почти группа. Или срочно идти в академку. Так?

Канюка опять смотрел в окно, Коростышевский качал ногой, Курочкин молча гулял вдоль доски.

— Сдавать — не сдавать, договариваться — не договариваться… — глядя в стену, протянул Мишка Рейнгртен. — Что это в сравнении с алмазным путем буддиста? Что это в сравнении с практикой Пховы? Что вообще, стоит жизнь перед смертью? Надо учиться переносить сознание в состояние блаженства. В момент смерти.

— Что значит, в момент смерти? — заинтересовался Коростышевский.

— То и значит, — ответил ему Канюка, которого никто не спрашивал. — Кишки себе выпустишь и учись. Не получилось — зашился по-быстрому и начал все сначала.

— Давайте о деле, — они начали меня раздражать. — Кто-то идет к декану?

— Этот год нельзя терять, — угрюмо согласился Канюка. — Иначе — армия.

— Ну, армия, так армия, — пожал плечами Курочкин. — Повоюем. А если не армия, так сессия. Сдадим.

— Одним словом, сдаем сессию. Всё! — Канюка хотел, чтобы последнее слово было его. Но на заключительном «всё» голос у Вадика сорвался, он пустил неслабого петуха и закашлялся.

— Сейчас приду, — бросил им я, откинул швабру и вышел в коридор. Они так еще долго могли болтать. Я решил узнать в деканате, смогут ли нас принять. Если будет декан — декан, если его зам, то зам. Но в деканате не оказалось никого. В сессию это — редкость. Было пустынно и жарко. Все пространство возле деканата заполняла какая-то инфернальная тишина. Сухая, раскаленная, со звоном в ушах и ломотой в затылке. Только секретарша в крайней степени возбуждения, в яростном и болезненном исступлении, барабанила за стеной по клавишам электрической печатной машинки «Ятрань». Я взялся читать объявления, вывешенные возле двери. Расписания, распоряжения, приказы: «…допустить к сдаче экзаменов студентов при условии…», «…не допускать в случае…». Это было похоже на сон, в котором за мгновение угадываешь, что должно произойти. Я был один в коридоре, когда дробь «Ятрани» прервалась и тишина стала оглушительной и нестерпимой. Секретарша вышла из кабинета, и, не обращая на меня внимания, пристроила среди старых объявлений еще одно — новое. В этот же момент из дальнего конца коридора послышались шаги, я обернулся и увидел как медленно, минуя деревянные двери аудиторий и стенды с пыльными обложками книг и пожелтевшими титульными страницами научных статей, идет ко мне Наташа Белокриницкая. Не помню, куда делась секретарша, но я дождался Наташу и только потом уткнулся взглядом в короткий абзац текста. Это был приказ ректора о нашем отчислении.

— Какая точность формулировки, — пятью минутами позже неискренне восхищался Канюка. — «За систематическое нарушение учебной дисциплины». И ведь не поспоришь.

Они разглядывали, крутили в руках, передавали друг другу лист бумаги, снятый мной с доски приказов. Совсем ещё недавно белый и чистый, переходя из рук в руки, он мялся, ветшал прямо на глазах, но наливался силой, и мы уже едва держали его в руках. Нас отчислили.

Наташа стояла у доски и молча смотрела на нас. Она смотрела на нас, а мы все пытались понять, на кого же именно. И о чем она думает. И что. Она смотрела, и Коростышевский с Канюкой старались казаться веселыми и беззаботными. Курочкин задумчиво супил брови и подпирал кулаком щеку. Мишка Рейнгартен пытался что-то сказать.

— Ну, да, — поддержал он Канюку, — мы эти два месяца прогуляли. Справки от врача нет? Нет. Значит, прогуляли. Вот за прогул нас и выгоняют.

— Не прогуляли, а просидели. Кстати, может справочку взять? Говорят, в ГБ дают.

— На Владимирской? — удивился Курочкин. — Справку? Кто это тебе сказал такое?

— Ну-у… Не помню, растерялся Канюка. — Слышал где-то.

— А ты вспомни, где, — по-доброму посоветовал Курочкин.

— Да, ладно вам, — тихо сказал Саша Коростышевский. И они замолчали. Все и так было понятно. Нас выгнали, и спасибо, что хоть так — за прогулы. Не захотели раздувать дело, собирать собрания, исключать из комсомола. А ведь могли. Выгнали тихонько — и ладно, и хорошо. Оставили шанс поступить ещё куда-нибудь. Могло быть и хуже.

Секретарь Курочкина переполошил всю нашу контору и едва не сорвал Важное Совещание. Он не смог достучаться до меня по мобильному (когда мы говорим о святом — о росте надоев, то есть, о доходах, мобильные велено отключать) и взялся набирать номера моих боссов. «Давыдов на совещании, — отвечали терпеливые офис-менеджеры настойчивому секретарю Курочкина, — вы можете оставить для него сообщение». «Это из Верховной Рады, комитет по вопросам финансов и банковской деятельности. Давыдова срочно вызывают на заседание комитета». «Срочно вызывают» сработало. Контора у нас хоть и американская, но менеджеры — отечественные. Они твердо знают, что с властью лучше не связываться, а ответственность надо вовремя перебросить на руководство. Доложили Малкину.

Стивен Малкин, главный в здешнем филиале. Накануне он вернулся из Мемфиса, штат Теннесси. Там, в штаб-квартире нашего газированного гиганта, проходил великий хурал региональных менеджеров. Главные боссы разъясняли им политику партии по надоям на душу населения. Политика на моей памяти не менялась: главное — прибыль. Но разъяснять её следовало не реже, чем раз в квартал. А то ведь, быстро забывается. Малкин привез ящик дисков с записью мемфисского совещания, раздал нам по диску, и теперь пересказывал, как мог, призывы вождей днем и ночью думать, всё ли ты сделал на благо компании. Малкин говорил, мы записывали, вернее, делали вид, что записываем, и при этом всем нам было нечеловечески скучно.

Всякий раз, сидя на таком совещании, я с ностальгической дрожью вспоминаю армейскую политподготовку восемнадцатилетней давности. Дважды в неделю нас собирал комбат, майор Разин, и подолгу диктовал что-то из методички, утвержденной Главпуром. Наш комбат был мал ростом, во рту у него мрачно отсвечивали два десятка железных зубов, а сам он был ярым сталинистом. Обнаружив в утвержденном тексте имя вождя, он необыкновенно возбуждался, забывал и о методичке, и о политзанятиях. «И тут не обошлось без Иосифа! — торжествующе кричал он. — Куда не посмотри — всюду он, без него — ничего. Потому что — голова, за всех, за всю страну один думал. Вот недавно зарплаты подняли. Хорошо, да? Правильно сделали, да? А Иосиф что делал, а? Он цены снижал. Вроде, что в лоб, что по лбу. А если присмотреться: подняли зарплату, значит, и налоги вместе с ней выросли. А когда цену?.. А? А-а… Потому что о людях заботился». Мы любили эти монологи, в них проявлялась слабость сильного человека, а комбата мы считали человеком сильным. Ну, и потом, мы просто отдыхали — монологи конспектировать было не нужно. О Сталине мы думали меньше всего.

Малкин ничем не похож на Разина. Он похож на гамбургер: пышная сдоба, демократичность, широкая улыбка напоказ. В зеленой американской юности Малкин учился в одном колледже с самим Уильямом Ф. Хьюмом, председателем совета директоров нашей лавочки, и теперь, встречая имя Хьюма в руководящих документах, которые неиссякающим дождем проливаются на нас из Мемфиса штат Теннесси, Малкин возбуждается в точности, как когда-то майор Разин. Он забывает о документах и пускается в многословные воспоминания о простом американском парне Биле, Каким Он Его Помнит. Мы не в обиде на Малкина. Без его болтовни выносить Важные Совещания было бы намного тяжелее. Не знаю, о чем думают наши ребята, слушая Малкина — сам я давно уже его не слушаю. Я смотрю на Малкина и жду. Жду, того момента, когда его полимерная улыбка сменится железным разинским оскалом и раздастся бессмертное: «Потому что — голова, за всех один думал».

На этот раз Малкина сбили на взлете. Его взгляд еще не затуманился, не задрожал еще голос, выдавая гордость и волнение. Он успел только торжественно прочесть подпись под руководящим документом, когда в зал, стараясь не отделяться от стены, тихой тенью прокрался один из офис-менеджеров. Малкин дернулся, широко улыбнулся, и глубоко упрятав раздражение, уткнулся взглядом в вошедшего. Тот ускоренной рысью пересек зал и склонился над ухом шефа. Малкин выслушал парня, и его брови на какую-то секунду изогнулись возмущенно и негодующе. Потом брови распрямились, Малкин надел дежурную улыбку и коротко кивнув, что-то быстро ответил. Мне разрешили выйти.

Минутой позже я говорил по телефону с Курочкиным, а еще через четверть часа поворачивал с Трехсвятительской улицы на Костельную, где он жил. Начинался час пик, центр был забит машинами, но я успел проскочить тихими переулками. Выбери я Владимирскую или Крещатик — добрался бы только к вечеру.