...И помни обо мне(Повесть об Иване Сухинове ) - Афанасьев Анатолий Владимирович

— Присяг-то еще много будет? — спросил его Федор Васильев, отчаянный забияка и вольнодумец.

— Черт его знает, — ответил Борисов, делая глубокомысленное лицо. — Думаю, не более пяти.

Гебель терпел. Его простуженный басок, полный укоризны, гудел, как труба. Кузьмин, глумливо улыбаясь, делал непонятные знаки Соловьеву. Он шлепал себя ладонью по ляжкам и поднимал вверх большой палец. Поручик Сухинов, стоявший чуть в стороне от полка и представлявший как бы самостоятельную войсковую единицу, с усердием разглаживал полу шинели, стараясь добиться полного отсутствия морщинок. Гебель терпел. У него зубы заныли от столь долгого и необыкновенного терпения. Желая душевного отдохновения, он с трудом выискивал в этом бедламе преданных солдат и офицеров, которые явно чувствовали себя не в своей тарелке, но не смели, так же, как и Гебель, возмущаться вслух. Не та была минута, чтобы одергивать. «Ничего, голубчики! — мысленно обращался к ним Гебель. — И вам отвечать придется со всеми вместе. А не попустительствуй, не попустительствуй!»

Вечером Гебель давал бал. Разумеется, ему было не до балов: и предчувствия его терзали, и злость распирала, но уклониться он не мог. Командир полка обязан давать балы по праздникам. Это входило в представления Гебеля о порядке и дисциплине.

На бал собрался цвет общества Василькова и его окрестностей. Офицеры лихо уводили дам из-под носа у штатских кавалеров. Огневые взгляды, вызывающие улыбки, обидные реплики, бесконечное кружение фраков, мундиров, воздушных платьев!

Сухинов на бал не пошел, маялся в одиночестве у себя на квартире. Стемнело, но он не зажигал огня. Сидел за столом, уперев голову в кулаки. Ему почудились осторожные шаги под окном. Он подкрался и резко распахнул ставни. Никого.

— Все равно нынче что-то случится! — сказал он в сырой сумрак. У него было ощущение, что он плывет по реке, а берегов не видать.

Гебель сновал среди танцующих, приближаясь к отдельным группкам и замирал поодаль, изображая светского человека, упоенного музыкой и весельем. Услышать что-нибудь важное мешал озверевший оркестр. Увидев танцующую с капитаном Козловым собственную супругу, он исподтишка погрозил ей кулаком. Бал удался, но это никоим образом не исправило его настроения. Он искал, на ком бы отыграться, заметил Трухина и направился к нему. Неожиданно в залу не вошли, а вмаршировали два жандармских офицера.

Музыка подавилась скрипичными взвизгами. Гебель как-то чудно, боком подошел к жандармам. По виду жандармов, по тому, что они не сняли касок и шинелей, он догадался — случилось чрезвычайное.

— Поручик Несмеянов, — представился старший жандарм. — Вы подполковник Гебель?

— К вашим услугам, поручик!

— Имею важные бумаги к вам.

Гебель по-бычьи мотнул головой, в глазах — торжество. Не глядя ни на кого из гостей, пошел из залы. Жандармы за ним. Гости сбились у стен, обсуждая событие. Жалобно всхлипнул кларнет. Щепилло пробрался сквозь тесноту к Соловьеву.

— Видать, по нашу душу пожаловали, а, Вениамин?

— Скоро узнаем.

— Что делать-то? — Щепилло от возбуждения переступал с ноги на ногу, как застоявшийся конь.

— Нечего делать, подождем!

— Уж, видать, дождались. Прав был Борисов, не надо было связываться с южанами.

— Не паникуй прежде времени. — Соловьев был спокоен. Тоненькая жилочка обозначилась у его виска, запульсировала.

Подполковник Гебель в сопровождении жандармов вышел из кабинета стремительно, четко печатая шаг. Криво усмехнулся, махнул рукой оркестру: продолжайте! На дворе сел в жандармские сани. Бросил Несмеянову:

— Тут рядом. Если вернулся, накроем тепленького!

У него в кармане лежало предписание об аресте заговорщика Сергея Муравьева-Апостола и его брата Матвея, отставного подполковника гвардии. На душе у Гебеля было спокойно и радостно. Время унизительною ожидания миновало, настала пора действовать и карать. Он никак не мог справиться со своим лицом, помимо воли расплывавшимся в злорадной ухмылке.

На стук отворил подпоручик Бестужев-Рюмин. Гебель его знал — из Полтавского полка офицерик, шальной и велеречивый. Что он, интересно, делает на квартире у Муравьева?

— Где Сергей Иванович? Дома?

— Сергей Иванович в Житомире, господин подполковник.

Задев Бестужева локтем, Гебель прошел в кабинет Муравьева, затеплил свечи. Письменный стол, комод, стулья, нарядные занавесочки на окне. Гебель взломал ящик стола. Обшарил ящики комода. Бросил в портфель тетрадь в сафьяновом переплете. За его спиной возник Михаил Бестужев.

— По какому, собственно, праву вы устраиваете обыск?

— Советую поменьше задавать вопросов!

Не прощаясь, Гебель и жандармы покинули дом. Михаил затворил дверь, сел к столу. Сразу почувствовал озноб. Он не успел одеться, накинул шинель на нижнее белье. Сидел за столом, дрожащий, обескураженный, пытался сосредоточиться, собраться с мыслями. Что случилось? Кто-то выдал? Но почему его самого не тронули? Не дошла пока очередь? Ох, не успел съездить в Москву, повидаться с отцом. Как он там после смерти матушки, один? Господи, моя дорогая матушка! Ты любила своего сыночка, и, может быть, лучше, что ты не дождалась и не увидишь, какая жестокая уготована ему судьба. Прости меня, и на том свете прости! Не о себе пекся. Настанет время, сгинут тираны, исчезнет подлое рабство — вот тогда, матушка моя, помянут добром твоего сына! Но все равно — прости, прости!

Из состояния скорбной прострации его вывел приход офицеров: Щепиллы, Соловьева, Сухинова, Кузьмина. Все были до крайности возбуждены, кроме Кузьмина. Мечтательно улыбаясь, он неожиданно обнял Бестужева за плечи и поцеловал. Пробормотал, точно в забытьи:

— Хорошо-то как, Миша, друг бесценный!

— Что хорошо?! — не понял и отшатнулся Бестужев.

— Да как же что! Как же что! Покатился ком с горы, теперь не остановишь! Ах, как славно!

— Покатился, да не по нашему расчету, — буркнул Щепилло. — Надо перво-наперво Муравьева предупредить.

Бестужев густо покраснел. Стыд от того, что он смеет думать о себе, когда его милому другу грозит смертельная опасность, окатил его жаркой волной. Лихорадочно, роняя бумажки, он начал пересчитывать деньги.

Сухинов стоял, скрестив руки на груди, следил за приготовлениями Бестужева. Ему вся эта суета не нравилась. Кузьмин ходил по комнате, переставлял с места на место разные вещички, продолжая счастливо улыбаться.

— Ты бы присел, Анастасий! — в раздражении бросил ему Щепилло.

Бестужев, наспех попрощавшись, убежал нанимать лошадей. Как только он ушел, заговорил Сухинов. Властный и ровный его голос сразу восстановил тишину.

— Надо действовать. Пушек нет — они есть в Киеве. Людей много в России, тех, кто ждут не дождутся сигнала. Однова помирать, так лучше не даром!

Кузьмин бросился к нему обниматься.

— На Киев, оттуда на Москву! Ах, славно, братья!

Соловьев развел руками: смотрите, мол, как можно принимать всерьез такого взрослого ребенка, даже мрачный Щепилло добродушно улыбнулся. Кузьмина все любили и многое ему прощали.

— Ты бы все же утих малость, Анастасий! — пробурчал Щепилло. — Не на игрища собираемся.

Кузьмин беспечно смеялся и сделал попытку поцеловать рослого Щепиллу…

В Житомире Сергей Иванович отправился к корпусному командиру, генералу Роту. Логгин Осипович жил в двухэтажном каменном доме по-холостяцки. Слыл оригиналом и дамским угодником. Сам себя Логгин Осипович понимал человеком уравновешенным, большого, пронзительного ума и вдобавок добряком. Был он действительно неглуп, правда, книг не читал вовсе, чтение как род занятий приравнивал к слабоумию, хотя и хранил в доме вольтеровскую «Орлеанскую девственницу» с соблазнительными картинками. К чести Рота он мало кого боялся. У него были две любимые темы застольных бесед: воинская дисциплина, понимаемая как философская доктрина, и развращение умов на почве осквернения святынь. Собеседника, не умеющего на должном уровне поддержать эти темы, он мог прилюдно обозвать болваном, а то и похлеще. Муравьеву-Апостолу он по странному капризу ума благоволил и два раза делал представление о его производстве в полковые командиры. Но у Сергея Ивановича за плечами, как гиря, висела служба в неблагонадежном Семеновском полку. О карьере ему не следовало мечтать.