Жизнь в белых перчатках - Махер Керри

Грейс не знала, почему мужчин так беспокоит женская честность. Она лишь усвоила, что это так, и прекрасно научилась понимать, когда вместо слов лучше засмеяться или промолчать, не раскрывая своих карт. Неважно, с каким мужчиной приходилось иметь дело, напористым и самодовольным, вроде отца, или более артистичным и склонным к самокопанию, вроде Дона. Молчание работало с любым.

Остаток вечера она провела, слушая джазовый квартет и наблюдая, как присутствующие наблюдают за Джеком Кеннеди. Это было очень забавно. Огромное количество народу задавалось вопросом, что же в нем есть такое, чего нет в них. Но Грейс об этом не думала. Ей было интересно, сравним ли ее талант с талантом трубача на сцене, и если да, то куда ее приведет такое положение вещей.

Когда публика захлопала после окончания соло на трубе, мысли Грейс унеслись — как это частенько бывало, стоило лишь ей оказаться на каком-нибудь представлении, — к давним грезам: она стоит на сцене и кланяется под аплодисменты и свист толпы. Сцена просторнее школьной, где они вместе со старшей сестрой Пегги сыграли великое множество ролей. Но теперь Пегги, обожаемая отцом, который звал ее Ба, вышла замуж и родила, поэтому сцена принадлежит Грейс. И это самая грандиозная из всех сцен — бродвейская. Грейс чувствовала, как вибрирует под ногами жесткий черный пол, а сама она стоит, слушая гром оваций, и улыбается благодарной улыбкой. В зале все, кого она любит, они гордятся ею, отец с матерью сидят в первом ряду. О, каким же счастьем станет понять, что ее упорный труд не пропал зря и принес плоды!

В своем воображении она еще раз присела в реверансе с букетом изысканных роз и всей душой почувствовала, что наконец-то все сделала правильно.

Глава 3

Она велела себе не расстраиваться из-за того, что родители не могут приезжать на каждое представление, в котором она участвовала на втором году обучения в Академии. Спектаклей было очень много, больших и маленьких, призванных продемонстрировать таланты выпускников. Отчасти они являлись внутренними мероприятиями для «дебютантов», чтобы приглашенные агенты, режиссеры, бывшие студенты и известные артисты могли оценить новый урожай взращенных в Академии талантов. Именно так заметили некоторых актеров, к примеру Грегори Пека, и Грейс возлагала на эти представления большие надежды.

Ей хотелось бы, чтобы родители увидели ее Трейси Лорд из «Филадельфийской истории», но у матери в клубе было мероприятие, которое планировалось месяцами, поэтому Грейс знала, что никто из домашних не приедет. Однако спектакли — это не только аплодисменты и поздравления от родителей. Ей нравилось играть, нравился сам труд актерства, ремесло, которое позволяло оставить в гримерке собственное «я» и выйти на сцену, перевоплотившись в кого-то совершенно иного: изнеженную пенсильванку, назойливую и крикливую фрау-домохозяйку, даже в Калибана, чудовище из «Бури». В театре возможно все. Она может быть кем угодно. Во время спектакля все это сходилось воедино, без начала и конца, без новых указаний, которые могли отвлечь ее от серьезнейшего дела: превращаться в кого-то другого.

Незаметная и тихая, она коротала часы своего астматического детства, полного смущения оттого, что ей никак не потягаться с Пегги и Келлом — спортсменами, «золотой девочкой» и «золотым мальчиком», — разыгрывая себе в утешение пьески со своими куклами. А позже устраивала маленькие представления каждый раз, когда ее навещал дядя Джордж: тогда Грейс знала, что ей обеспечена внимательная аудитория. Вот так она училась актерству и режиссуре. Счастливее всего она бывала, когда погружалась в эти воображаемые миры. А потом обнаружила, что может сделать это своей профессией! Ей просто не удавалось представить себя кем-то еще.

«Это трудная жизнь, — однажды предупредил ее, старшеклассницу, дядя Джордж. — Много отказов. Долгие изнурительные часы репетиций с актерами, которые играют лучше тебя, и режиссерами, которые всегда считают, что ты недостаточно хороша. Если тебя привлекает еще какая-нибудь профессия, лучше выбери ее».

«Просто я влюблена в театр, дядя Джордж, — ответила она срывающимся от чувств голосом. — Мне больше ничто так не нравится».

Сейчас, в двадцать лет, это по-прежнему оставалось правдой. Даже работа моделью, которая приносила ей деньги на оплату «Барбизона» и жизнь в Нью-Йорке, не шла ни в какое сравнение с театром. Конечно, это была веселая и относительно несложная работа, вознаграждавшаяся и наличными, и комплиментами, однако она оставалась просто способом свести концы с концами и не зависеть от родителей. Она не была искусством.

В сердце Грейс жили всего две мечты. Во второй она в хорошеньком сарафанчике стояла рядом с высоким красивым мужем и держала на руках спеленатого младенца. Однако этот образ никогда не вставал в воображении настолько же ясно, как сцена. По мнению Грейс, дело тут было в том, что она не знала, кто же он, этот мужчина. Ее мысленному взору он рисовался темноволосым и темноглазым, но его черты расплывались. Позже она пыталась вписать в картину семейного счастья Дона, и результат заставлял ее волноваться, вызывая одновременно радость и тревогу. Она не знала, откуда такая двойственность: то ли оттого, что Дон был тем самым, предназначенным ей мужчиной, то ли, наоборот, оттого, что он им не был. В результате она полностью сосредоточилась на работе, лишь бы не думать об этом. К счастью, в последнее время у нее не было недостатка в ролях.

Стояло морозное мартовское утро, и Грейс в двух шерстяных свитерах, самом теплом своем пальто, перчатках на подкладке, шарфике и шапке спешила от метро к Карнеги-холлу, где шли занятия Академии. Всякий раз, открывая тяжелую дверь под центральной из пяти арок, образующих вход в это величественное здание с самой красивой кирпичной кладкой, которую она видела в жизни, Грейс чувствовала, как ее переполняют предвкушение, удовлетворение и счастье находиться именно здесь.

Спектакль устраивали в Лицейском театре, в зале на пятьсот с лишним зрителей, на крупнейшей сцене из всех, где Грейс доводилось выступать. Что ж, по крайней мере, там будет дядя Джордж. Его вера в племянницу очень много значила для Грейс — а еще это именно его следовало благодарить за поступление в Академию, ведь когда она не успела вовремя подать документы, дядя потянул за нужные ниточки. Грейс была уверена, что поедет в Беннингтон с замечательной театральной программой в составе школьной труппы, но не попала туда, только подумать, из-за плохих оценок по математике!

«Я в силах устроить прослушивание, — сказал ей дядя Джордж, — но все остальное зависит только от тебя».

Когда пришло письмо о том, что она зачислена, дядя прислал ей дюжину роз на длинных стеблях. Грейс не смогла удержаться, подошла к окну спальни и, глядя в сторону Беннингтона, скорчила гримасу и высунула язык. «Я тебе покажу!» — мысленно пригрозила она.

Утверждение на главную роль в «Филадельфийской истории» стало еще одним шагом в нужном направлении. Грейс наслаждалась иронией ситуации: ведь она была ирландской католичкой из Ист-Фоллса, отец которой сколотил внушительное состояние на строительстве. Девушкой, которую ни за что бы не приняли в семью Лордов, сколько бы золотых медалей ни завоевали ее отец или брат. В том, что ей досталась роль, сделавшая знаменитостью Кэтрин Хепбёрн, Грейс виделся еще один, очень личный повод для иронии: отец главной героини, Сет Лорд, обходился с дочерью очень строго. И пусть он постоянно отчитывал Трейси вовсе не за то, за что получала нагоняи Грейс, последняя все равно чувствовала сильную связь со своей героиней, которая тоже старалась произвести хорошее впечатление на любимого папу. Поэтому Грейс, вопреки обыкновению, не отрешилась от себя, а, наоборот, привнесла в образ Трейси собственные черты и чувства. Совсем немного, но их хватило, чтобы сделать героиню реальной, не выдав своих сокровенных чаяний. Во время репетиций, повторяя свои реплики и как можно более естественно, взаимодействуя с товарищами по ремеслу, она словно шла по натянутому канату, но теперь была довольна результатом.