Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

под мягкий голос графа А. П. Толстого, который, будучи губернатором, собственноручно чистил от мух иконы в канцеляриях, тайно носил вериги и с которым они сходились в том, что Россия есть обиталище Христа, а если вокруг грязь, жестокость, взятки, рабство, воровство и тупость, то нужно «вспомнить человеку, [что] он вовсе не материальная скотина, [но вы]сокий гражданин высокого небесно[го гра]жданства»[38] – и каждому на своём месте быть кем родился и кем назначен, губернатором от Иисуса, столоначальником от Иисуса и даже городничим от Иисуса. И крепостным рабом тоже от Иисуса?

Любимой женщины у него никогда не было. Зная себя и свои нервы, он избегал любви: «…это пламя меня бы превратило в прах в одно мгновенье»[39]. Есть воспоминания, в которых описано, как он смущался перед женщинами, какие неестественные обороты употреблял в беседе с ними, как был странен и напряжён в общении с красавицей и как потом, когда она ушла, в изнеможении опустился на диван. Вместо любви – многочисленные письма о духовном, которые он писал светским дамам. Смирнова-Россет однажды внимательно посмотрела на него своими чёрными страстными глазами: «Послушайте, да вы влюблены в меня!» Он оскорбился. Он уже вошёл в такие пространства и очутился в таком тяжёлом, смутном, бессонном состоянии нервов и души, что не было уже больше ничего, кроме как Бога.

Но видел всё и чувствовал всё всей силой своих обнажённых нервов. Какой эротикой пронизаны его описания парижанок с «заманчиво щёгольскими тонкими руками» и с каким восторгом он изобразил альбанку Аннунциату, «от плеч до античной дышащей ноги». Но путь в эту сторону ему был закрыт его робостью и монашеским стремлением. Слабая, неуверенная попытка женитьбы – через третье лицо передал предварительный вопрос одной из сестёр Виельгорских, Анне – окончилась ничем. Отказ.

Много раз и сам он писал в письмах и говорил друзьям, что болен, и другие люди за ним повторяли. Но чем болен, какой болезнью? Диагноза нет, ничего вразумительного о нём по медицинской части мы не найдём. Знаем, что в Риме пил чистую воду из фонтана Терни, в Вене мариенбадскую воду, что лечился холодной водой в Остенде и Грефенберге (купания, мокрые простыни, 20 стаканов воды в день), что в Москве постоянно пил тёплую воду с сахаром и красным вином, но от чего именно лечился? Сам он полагал, что у него «извращённый желудок». Ещё с мнительностью, свойственной нервным людям, обнаружил у себя отсутствие испарины при жаре. Но в том ли дело? Гоголь был болен – самим собой, своей жизнью, своими мыслями, своими нервами. «Тоска необъятная жрала его, и безымённый червь точил его сердце», – написал он об итальянце в Париже, но не о себе ли повсюду? Смотря в себя, зная себя, он видел в себе «странную смесь противоречий, упрямства, дерзкой самонадеянности и самого униженного смирения»[40]. Однажды на Тверском бульваре он объяснил знакомому: «У меня всё расстроено внутри. Я, например, вижу, что кто-нибудь спотыкнулся; тотчас же воображение за это ухватится, начнёт развивать – и всё в самых страшных призраках. Они до того меня мучат, что не дают мне спать и совершенно истощают мои силы»[41].

Сжималась его жизнь и перекручивались, доходя до высшей силы напряжения, его нервы. Молодой человек, не замеченный в особой тонкости – и тот, встретившись с ним, увидел в его глазах «нравственное утомление». Ещё будучи в Европе, во Франкфурте он однажды читал свою трагедию Жуковскому. «Когда Гоголь кончил и спросил, как я нахожу, я говорю: “Ну, брат, Николай Васильевич, прости, мне сильно спать захотелось”. – “А когда спать захотелось, тогда можно и сжечь её”, – отвечал он и тут же бросил в камин. Я говорю: “И хорошо, брат, сделал”»[42].

Ну, спасибо тебе, Василий Андреич, любитель поспать, удружил русской литературе.

В доме на Никитском, где он жил, хозяйкой была графиня Анна Толстая, про которую Вигель говорит, что она жила со своим мужем как с братом. Ну, Вигель известен своим злословием… Но что точно известно – графиня беспрерывно молилась и отдавала десятки тысяч рублей на благотворительность. За чаем тут подавали изысканные сладости из модной кондитерской на Кузнецком мосту, а во время поста ели тюрю из хлеба, картошки, кваса и лука. Гоголь тоже ел тюрю и тайно раздавал деньги, полученные за издание своих книг. Шевырёв в Москве этим занимался по его поручению, а в Петербурге Плетнёв, которому Гоголь посылал в пакетах пачки ассигнаций для инспектора университета, чтобы раздавал бедным студентам. Ни инспектор, ни студенты не знали, от кого деньги.

Странный это был дом на Никитском бульваре, дом, в котором на первом этаже, в хорошо натопленных комнатах справа, жил вечно зябнувший писатель с мыслями о Боге, принимавший посетителей в коричневом пальто, а на втором этаже жили целомудренные двое, соединявшие веру в Иисуса с верой в государя «Божьей милостью». Однажды в этот странный дом к Гоголю три раза за день приходила старушка Надежда Николаевна, но слуга её не пустил. Она сказала: «Передай Николай Васильичу, что хотела проститься с ним!», ушла и в тот же день умерла. Какие последние слова хотела сказать ему московская старушка, что рассказать, о чём поведать?

Тайную и скрытную жизнь Гоголя в его последние месяцы мы знаем только пятнами, урывками. Знаем, что в один из зимних дней он сел на извозчика и поехал в Преображенскую больницу. У ворот больницы долго ходил туда и сюда, но не зашёл, а, наоборот, отошёл в чистое поле и там долго стоял на ветру, овеваемый снегом. О чём думал? Что решал для себя и про себя? Потом сел на извозчика и уехал. В другой раз поздно вечером шёл по переулку вблизи Никитского бульвара и увидел приоткрытое подвальное окно и в ярко освещённой свечами комнате – молящихся на коленях проституток, а с ними старуха в чёрном, а перед ними священник в облачении. Долго стоял незамеченным у окна.

То в испанском плаще, а то в шинели с меховым воротником, в шляпе с опущенными полями ходил по городу и по бульвару, по которому и мы ходим, весь обращённый в себя, смятенный, углублённый. Как тяжело писать, как мучительно вытаскивать из себя текст. Но выхода-то нет. Нет выхода из кружения мысли, которая хочет жизни и боится смерти, нет выхода из тела, которое хочет жить, как ты его ни обуздывай воздержанием и постом, нет выхода из бесконечной, безнадёжной тоски по России, которая вот она, на улице, где воробьи клюют по зёрнышку и мужики, заломив шапки, спорят о том, доедет ли колесо… А скоро Пасха.

Четвёртым в этом богатом доме с колоннами у входа, достойно и привольно раскинувшем свои крылья с окнами, был священник отец Матфей, наезжавший из Ржева учить графа, графиню и писателя вере и жизни. Видом мужичок, разве что в рясе. Однажды в Торжке увидел раскрытую могилу святой Иулиании. «Когда, не взирая на свою болезнь, на место прибыл о. Матвей, на дне могилы оставались лишь комья липкой и вонючей грязи. Недолго думая, о. Матвей опустился на самое дно, собрал благоговейно эти остатки, съел их… и совершенно выздоровел»[43]. Евший грязь прозрел в Гоголе внутреннюю нечистоту, осудил за любовь к Пушкину и второй том «Мёртвых душ». Дал и утешение: «Так помни смерть; легче жить будет. А смерть забудешь – и Бога забудешь». Не знаем, что ещё он грозно вещал Гоголю в его комнате с зелёным ковром на полу, какие рисовал ужасы человеку в депрессии, изнемогающему от страха смерти, с измученными нервами, а знаем только вскрик бедного человека: «Оставьте, не могу далее слушать, слишком страшно!»[44]

Февральской ночью Гоголь велел слуге Семёну идти наверх, на второй этаж, и там открыть заслонку печи, а потом спуститься и затопить печь на первом. Тот босиком пошёл (все в доме спали) и сделал, как велели. Гоголь, сидя у кафельной печи, клал в огонь тетрадки со страницами, исписанными его мелким почерком. Одиннадцать глав второго тома «Мёртвых душ» отправил он в огонь. Тетрадки горели плохо, пришлось их доставать и жечь по одной. Была у него – мы знаем – «Последняя повесть», тоже, видимо, сжёг.

Бледный, со спутанными волосами, с длинным тонким носом и обострившимся лицом, в халате и сапогах, Гоголь