Сила и слава - Грэм Грин

– По-моему, – сказала Корал, – он почуял что-то неладное.

– Они везде это чуют.

– Понимаешь, я не позволила ему устроить здесь обыск.

– Почему? – спросил капитан Феллоуз и тут же легкомысленно перескочил на другое: – Как же ты это ухитрилась?

– Я сказала, что спущу на него собак… и пожалуюсь министру. Он не имел права…

– Э-э, право! – сказал капитан Феллоуз. – У них право в кобуре. Ну и пусть обыскивает. Велика важность!

– Я дала ему слово. – Она была так же непреклонна, как лейтенант; маленькая, загорелая и такая чужая здесь среди банановых рощ. Ее прямота никому не делала скидки. Будущее, полное компромиссов, тревог и унижений, лежало где-то вовне, дверь, через которую оно когда-нибудь войдет, была еще на запоре. Но в любую минуту какое-нибудь одно слово, один жест или самый незначительный поступок могут открыть эту заветную дверь. Куда же она поведет? Капитана Феллоуза охватил страх: он почувствовал бесконечную любовь, а любовь лишала его родительской власти. Нельзя управлять тем, кого любишь, – стой и смотри, как твоя любовь очертя голову мчится к разрушенному мосту, к развороченному участку пути, к ужасам семидесяти лежащих впереди лет. Счастливый человек, он закрыл глаза и стал напевать что-то.

Корал сказала:

– Я не хочу, чтобы такой… уличил меня во лжи… упрекнул, что я его обманула.

– Обманула? Господи Боже! – сказал капитан Феллоуз. – Так этот человек здесь?

– Конечно, здесь, – сказала Корал.

– Где?

– В большом сарае, – мягко пояснила она. – Нельзя же, чтобы его поймали.

– Мама знает об этом?

Она ответила, сокрушив его своей правдивостью:

– Ну нет. На маму я не могу положиться. – Она была совершенно независима: отец и мать принадлежали прошлому. Через сорок лет оба умрут, как та собака в прошлом году. Капитан Феллоуз сказал:

– Да покажи ты мне этого человека.

Он шагал медленно; счастье уходило от него быстрее и безогляднее, чем оно уходит от несчастных: несчастные всегда готовы к этому. Корал шла впереди, ее жиденькие косички белели на солнце, и ему вдруг впервые пришло в голову, что она в том возрасте, когда мексиканские девочки уже познают первого мужчину. Что же с ней будет? Он отмахнулся от мыслей, ответить на которые у него никогда не хватало мужества. Проходя мимо окна своей спальни, он увидел мельком контуры худенькой фигурки под москитной сеткой – лежит там, съежившись, костлявая, одна-одинешенька. И с тоской и с жалостью к самому себе вспомнил, как он был счастлив на реке, – человек делает свое дело, и заботиться ему ни о ком другом не надо. Зачем я женился?.. Он по-детски протянул, глядя на безжалостную худенькую спину впереди:

– Нельзя нам впутываться в политику.

– Это не политика, – мягко проговорила Корал. – В политике я хорошо разбираюсь. Мы с мамой проходим сейчас Билль о реформе. – Она вынула из кармана ключ и отперла дверь большого сарая, где у них хранились бананы до отправки вниз по реке, в порт. После яркого солнца там было очень темно; в углу кто-то шевельнулся. Капитан Феллоуз взял с полки электрический фонарик и осветил им человека в рваном тесном костюме – маленького, зажмурившегося, давно не бритого.

– Que es usted? [Кто вы? (исп.)] – спросил капитан Феллоуз.

– Я говорю по-английски. – Человек прижимал к боку маленький портфель, точно в ожидании поезда, который ему ни в коем случае нельзя пропустить.

– Вам не следует здесь оставаться.

– Да, – сказал он. – Да.

– Нас это не касается, – сказал капитан Феллоуз. – Мы иностранцы.

Человек сказал:

– Да, конечно, я сейчас уйду. – Он стоял чуть склонив голову, точно вестовой, выслушивающий приказ офицера. Капитан Феллоуз немного смягчился. Он сказал:

– Дождитесь темноты. Не то вас поймают.

– Да.

– Есть хотите?

– Немножко. Но это неважно. – Он сказал каким-то отталкивающе-приниженным тоном: – Если бы вы были настолько любезны…

– А в чем дело?

– Немножко бренди.

– Я и так нарушаю из-за вас закон, – сказал капитан Феллоуз. Он вышел из сарая, чувствуя себя вдвое выше, а щуплый, согбенный человек остался в темноте, среди бананов. Корал заперла сарай и пошла следом за отцом.

– Ну и религия! – сказал капитан Феллоуз. – Клянчит бренди. Позор!

– Но ведь ты сам иногда его пьешь.

– Дорогая моя, – сказал капитан Феллоуз, – вот вырастешь, и тогда тебе станет ясна разница между рюмкой бренди после обеда и… потребностью в нем.

– Можно, я отнесу ему пива?

– Ты ничего ему не отнесешь.

– На слуг нельзя полагаться.

Капитан Феллоуз почувствовал свое бессилие и пришел в ярость. Он сказал:

– Вот видишь, в какую историю ты нас впутала. – Громко топая, он прошел в дом и беспокойно заходил по спальне среди распялок для обуви. Миссис Феллоуз спала тревожным сном. Ей снились свадьбы. Раз она громко сказала:

– Свадебный поезд. Свадебный поезд.

– Что? – раздраженно спросил капитан Феллоуз. – Что такое?

Темнота упала на землю как занавес: только что светило солнце, и вот его уже нет. Миссис Феллоуз проснулась – перед ней была еще одна ночь.

– Ты что-то говоришь, милый?

– Это ты говорила, – сказал он. – Про какие-то поезда.

– Мне, наверно, что-то приснилось.

– Поезда здесь пойдут не скоро, – сказал он с мрачным удовлетворением. Потом подошел к кровати и сел с краю, подальше от окна, чтобы ничего не видеть и ни о чем не думать. Затрещали цикады, и вокруг москитной сетки, точно фонарики, начали мелькать светлячки. Он положил свою тяжелую, бодрую, ждущую утешения руку на тень под простыней и сказал: – Жизнь здесь не такая уж плохая, Трикси. Правда? Не такая уж плохая. – И почувствовал, как она напряглась. Слово «жизнь» было запретное: оно напоминало о смерти. Она откинулась к стене и снова в отчаянии повернула голову. Фраза «отвернулась к стене» тоже была под запретом. Она лежала в полном смятении, и границы ее страха ширились и ширились, включая все родственные отношения и весь мир неодушевленных вещей. Это было как зараза. Посмотришь на что-нибудь подольше и чувствуешь: тут тоже копошатся микробы… даже в слове «простыня». Она сбросила с себя простыню и сказала:

– Какая жара, какая жара! – Обычно счастливый и всегда несчастная опасливо смотрели с кровати на сгущающуюся ночь. Они спутники, отрезанные от всего мира. То, что было вне их, не имело никакого смысла. Они словно дети, которых везут в закрытом экипаже по необъятным просторам, а куда – неизвестно. С отчаяния он начал бодро напевать песенку военных лет – только бы не слышать шагов во дворе, направляющихся к сараю.

Корал поставила на землю тарелку с куриными ножками и оладьями и отперла дверь сарая. Под мышкой она держала бутылку «Cerveza Moctezuma». В темноте снова послышалась какая-то возня – движения испуганного человека. Корал сказала:

– Это я, – чтобы успокоить его, но фонариком не посветила. Она сказала: – Вот здесь бутылка пива и кое-что поесть.

– Спасибо. Спасибо.

– Полицейские ушли из деревни – на юг. Вам надо идти к северу.

Он промолчал.

Она спросила с холодным любопытством ребенка:

– А что с вами сделают, если вы попадетесь?

– Расстреляют.

– Вам, наверно, очень страшно, – сказала она с интересом. Он ощупью пошел к двери сарая на бледный свет звезд. Он сказал:

– Да, очень страшно, – и споткнулся о гроздь бананов.

– Разве отсюда нельзя убежать?

– Я пробовал. Месяц назад. Пароход отходил… Но тут меня позвали.

– Вы были нужны кому-нибудь?

– Не нужен я был ей, – злобно сказал он. Теперь, когда земля вращалась среди звезд, Корал могла чуточку разглядеть его лицо – лицо, которое ее отец назвал бы не внушающим доверия. Он сказал: – Видишь, какой я недостойный. Разве можно так говорить!

– Недостойный чего?

Он прижал к себе свой портфельчик и спросил:

– Ты не могла бы мне сказать, какой сейчас месяц? Все еще февраль?

– Нет. Сегодня седьмое марта.

– Не часто попадаются люди, которые это знают точно. Значит, еще месяц… еще шесть недель до того, как начнутся дожди. – И добавил: – Когда начнутся дожди, я буду почти в безопасности. Понимаешь, полиция не сможет вести розыски.

– Дождь для вас лучше? – спросила Корал. Ей хотелось все знать. Билль о реформе, и Вильгельм Завоеватель, и основы французского языка лежали у нее в мозгу как найденный клад. Она ждала ответов на каждый свой вопрос и жадно поглощала их.

– Нет, нет. Дожди – это значит еще полгода такой жизни. – Он рванул зубами мясо с куриной ножки. До нее донеслось его дыхание, оно было неприятное – так пахнет то, что слишком долго провалялось на жаре. Он сказал: – Пусть уж лучше поймают.

– А почему, – логически рассудила она, – почему бы вам не сдаться?

Ответы его были так же просты и понятны, как ее вопросы. Он сказал:

– Будет больно. Разве можно вот так идти на боль? И мой долг не позволяет, чтобы меня поймали. Понимаешь? Епископа здесь уже нет. – Странный педантизм вдруг возымел власть над ним. – Ведь это мой приход. – Он нащупал оладью и с жадностью стал есть.