Чёртовы куклы - Николай Лесков

- Удивительно, как сильно влияет на человека такой грубый прибор, как его желудок: усталость и голод в течение знойного дня довели меня до несправедливости перед нашим художественным другом, а теперь, когда я сыт и отдохнул, я ощущаю полное счастье от того, что умел заставить себя просить у него извинения.

Это произвело на всех действие магическое, а когда герцог добавил, что он уверен, что кто любит его, тот будет любить и меня, то усилиям показать мне любовь не стало предела: все лица на меня просияли, и все сердца, казалось, хотели выпрыгнуть ко мне на тарелку и смешаться с маленькими кусками особливым способом приготовленной молодой баранины. Мне говорили:

- Не тужите о родине, которая вас отвергла! У нас будет один отец и одна родина, и мы все будем любить вас, как брата!

Всё это у них делается так примитивно и так просто, что не может быть названо хитростью и неспособно обмануть никого насчёт их характеров, и мне кажется, что я буду жить по крайней мере с самыми бесхитростными людьми в целом свете".

Письмо кончалось лаконическою припиской, что следующие известия будут присланы уже из владений герцога. И Пик, дочитав лист, стал его многозначительно складывать и спросил Мака:

- Ну, как тебе это нравится?

- Недурно для начала, - процедил неохотно Мак и сейчас же добавил, что это напоминает ему рассказ об одном беспечном турке.

- Каком турке? - переспросил Пик.

- Которого однажды его падишах велел посадить на кол.

- Я ничего не понимаю.

- Все дело в том, что когда этого турка посадили на кол, он сказал: "Это недурно для начала", и стал опускаться.

- Что же тут сходного с положением нашего товарища?

- Фебуфис сел на кол и опускается.

- Ты отвратительно зол, Мак!

- Нет, я не зол.

- Ну, завистлив.

- Ещё выдумай глупость!

- Тебе это письмо не нравится?

- Не нравится.

- Что же именно тебе в нём не нравится: мёд, кинжал, сцена у скал, сцена с альбомом?

- Мне не нравится сцена с желудком!

- То есть?

- Я не люблю положений, в которых человек может чувствовать себя в зависимости от расположения желудка другого человека.

- Ну, вот!

- Да, и в особенности гадко зависеть от расположения желудка такого человека, по гримасам которого к тебе считают долгом оборачиваться лицом или спиною другие. Согласясь жить с ними, Фебуфис сел на кол, и тот, кто стал бы ему завидовать, был бы слепой и глупый человек.

- Ты, кажется, назвал меня глупцом?

Мак посмотрел на него и заметил:

- Кажется, ты ко мне хочешь придираться?

- А если бы и так!

Мак промолчал.

- Ты, наверное, желаешь этим пренебречь.

Мак молча повёл плечами и хотел встать.

- Нет, в самом деле? - приставал к нему Пик, слегка заграждая ему путь рукой.

Мак тихо отвёл его руку, но Пик стал ему на дороге и, покраснев в лице, настоятельно сказал:

- Нет, ты не должен отсюда уходить!

- Отчего я не могу уходить?

- Я вызываю тебя на дуэль!

Мак улыбнулся.

- За что на дуэль? - сказал он, тихо поднимая себе на плечо свою альмавиву.

- За все!.. за то, что ты мне надоедал своими насмешками, за то, что ты издеваешься над отсутствующим товарищем, который... которого... которому...

- Распутайся и скажи яснее...

- Мне всё ясно... который поднимает имя и положение художника, которого я люблю и хочу защищать, потому что он сам здесь отсутствует, и которому ты... которому ты, Мак, положительно завидуешь.

- Теперь ты в самом деле глуп.

- Что же с этим делать?

- Не знаю, но я ухожу.

- Уходишь?

- Да.

- Так ты трус, и вот тебе оскорбление! - и с этим Пик бросил Маку в лицо бутылочную пробку.

Мак побледнел и, схватив Пика за шиворот, поднял его к открытому окну на улицу и сказал:

- Ты можешь видеть, что мне ничего не стоит вышвырнуть тебя на мостовую, но...

- Нет, идём сейчас в фехтовальный зал.

- Но ведь это глупо!

- Нет, идём! Я тебя зову... я требую тебя в фехтовальный зал! - кричал Пик.

- Хорошо, делать нечего, идём. Но ты знаешь что?

- Что?

- Я там непременно обрублю тебе нос.

Пик от бешенства не мог даже ответить, а через час друзья, бывшие в зале свидетелями неосторожного фехтовального урока, уводили его под руки, и Пик в самом деле держал носовой платок у своего носа. Мак в точности сдержал своё обещание и отрезал рапирой у Пика самый кончик носа, но не такой, как режут дикари, надевающие носы на вздержку, а только самый маленький кончик, как самая маленькая золотая монета папского чекана.

Честь обоих художников была удовлетворена, как требовали их понятия, всё это повело к неожиданным и прекрасным последствиям. О событии с носом Пика никто не сообщал Фебуфису, но от него в непродолжительном же времени было получено письмо, в котором, к общему удивлению, встретилось и упоминание о носе. В этом письме Фебуфис уже описывал столицу своего покровителя. Он очень сдержанно говорил о её климате и населении, не распространялся и об условиях жизни, но зато очень много и напыщенно сообщал об открытой ему деятельности и о своих широких планах.

Это должно было выражать и обхватывать что-то необъятное и светлое, как в прямом, так и в иносказательном смысле: чувствовалось, что в голове у Фебуфиса как будто распустил хвост очень большой павлин, и художник уже положительно мечтал направлять герцога и при его посредстве развить вкус в его подданных и быть для них благодетелем: "расписать их небо".

Ему были нужны помощники, и он звал к себе товарищей. Он звал всех, кто не совсем доволен своим положением и хочет более широкой деятельности (деньги на дорогу можно без всяких хлопот получать от герцогова представителя в Риме).

Особенно он рекомендовал это для Пика, про которого он каким-то удивительным образом узнал его историю с носом и имел слабость рассказать о ней герцогу (герцога всё интересует в художественном мире). Правда, что нос заставил его немного посмеяться, но зато самый характер доброго Пика очень расположил герцога в его пользу. При этом Фебуфис присовокуплял, что для него самого приезд Пика был бы очень большим счастием, "потому что как ему ни хорошо на чужбине, но есть минуты..."

Пик скомкал письмо и вскрикнул:

- Вот это и есть самое главное! Я его узнаю и понимаю: как ему там ни хорошо, но тем не менее он чувствует, что "есть минуты", - я понимаю эти минуты... Это когда человеку нужна родная, вполне его понимающая душа... Я

Пику советовали хорошенько подумать, но он отвечал, что ему не о чем думать.

- По крайней мере дай хорошенько зажить твоему носу.

Он вздохнул и отвечал:

- Да, хотя Мак и оскоблил мне кончик носа и мне неприятно, что мы с ним в ссоре, но я с ним помирюсь перед отъездом, и он, наверное, скажет, что мне там приставят нос.

Затем Пик без дальнейших размышлений стал собираться и, прежде чем успел окончить свои несложные сборы, как предупредительно получил сумму денег на путешествие.

Этим последним вниманием Пик был так растроган, что "хотел обнять мир" и начал это с Мака.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Он побежал к Маку, кинулся ему на шею и заговорил со слезами:

- Что же это, милый Мак, неужто мы всё будем в ссоре? Я пришёл к тебе, чтобы помириться с тобою и прижать тебя к моему сердцу.

- Рад и я и отвечаю тебе тем же.

- Ведь я люблю тебя по-прежнему.

- И я тоже тебя люблю.

- Ты так жесток, что не хотел сделать ко мне шага, но всё равно: я сам сделал этот шаг. Для меня это даже отраднее. Не правда ли? Я бегом бежал к тебе, чтобы сказать тебе, что... там... далеко... куда я еду...

- Ах, Пик, для чего ты туда едешь?

- Между прочим для того, чтобы ты мог шутить, что мне там приставят нос.

- Я вовсе не хочу теперь шутить и самым серьёзным образом тебя спрашиваю: зачем ты едешь?

- Это не мудрено понять: я еду, чтобы жить вместе с нашим другом Фебуфисом и с ним вместе совершить службу искусству и вообще высоким идеям. Но ты опять улыбаешься. Не отрицай этого, я подстерёг твою улыбку.

- Я улыбаюсь потому, что, во-первых, не верю в возможность служить высоким идеям, состоя на службе у герцогов...

- А во-вторых?.. Говори, говори всё откровенно!

- Во-вторых, я ни тебя, ни твоего тамошнего друга не считаю способными служить таким идеям.

- Прекрасно! Благодарю за откровенность, благодарю! - лепетал Пик, - и даже не спорю с тобою: здесь мы не велики птицы, но там...

- Там вы будете ещё менее, и я боюсь, что вас там ощиплют и слопают.

- Почему?

- О, чёрт возьми, - ещё почему? Ну, потому, что у тамошних птиц и носы и перья - все здоровее вашего.

- Грубая сила не много значит.

- Ты думаешь?

- Я уверен.

- Дитя! А я тебе говорю: ощиплют и слопают. Это не может быть иначе: грач и ворона всегда разорвут мягкоклювую птичку, и вдобавок ещё эта ваша разнузданная художественность... Вам ли перевернуть людей упрямых и крепких в своём невежестве, когда вы сами ежеминутно готовы свернуться на все стороны?