День Дьявола - Андрей Плеханов

Примерно такой вот базар был у этих братков. Они вели себя так, словно находились на необитаемом острове. Они были твердо уверены, что никто на этой площади не понимает, о чем они говорят. И, в общем-то, они были правы - никто их не понимал и даже не слышал. Кроме меня.

Скорее всего, я тоже не обратил бы на них особого внимания. Но случилось нечто, напрочь выбившее меня из колеи. Слава богу, в тот момент я работал всего с тремя бандерильями. Потому что, будь их в тот момент больше, этих бандерилий, я бы непременно упустил бы парочку и они воткнулись бы прямо в стриженые затылки Лехи и Вовы.

Девушка, которая сидела с ними за столиком, повернулась и посмотрела на меня.

Я уже говорил вам, что мне не нравятся испанки. Но эта убила меня наповал, с первого взгляда.

Грубо я говорю. Привык, наверное, грубовато говорить о женщинах. Так бывает, когда пытаешься скрыть свои истинные чувства. Так проще.

Я не могу описать, что почувствовал в тот момент. Не то чтобы язык мой был беден. Просто это страшно - сказать о том, что ты чувствуешь на самом деле, когда влюбляешься. Страшно показать всем то, что у тебя творится внутри, в душе твоей. Это все равно что оказаться голым на витрине, перед толпой пялящегося на тебя народа.

Боль сдавила мое сердце. И какая-то щемящая грусть - детская и беспомощная. Я вдруг снова почувствовал себя мальчишкой, который не может глаз отвести от самой красивой девочки на танцплощадке, а девчонка эта смеется, и болтает с подружками, и так мило убирает челку со лба нежной рукой, и ты стоишь бледный, прислонившись к стене, и сердце колотится, и невозможно сделать вдох, потому что любовь душит тебя, как грудная жаба, и ты знаешь, что эта девчонка никогда не будет твоей, потому что у нее есть парень, высокий, спортивный, на три года старше тебя., и, конечно, ты ей не чета. И вот она уже уходит с ним под ручку, а ты смотришь на ее хрупкую спину, и она поднимается на цыпочки, и что-то говорит ему на ухо, и они смеются, смеются…

Боже…

Я вдруг обнаружил, что стою с открытым ртом и смотрю на нее, как болван. Каким-то чудом, автоматически, я умудрился поймать свои бандерильи за те секунды, пока был в отключке, и вот сейчас стою, и держу их в руке, и таращусь на эту девушку, а вся площадь таращится на меня и пытается догадаться, что это со мной случилось и почему я перестал кидать в воздух свои желто-красные палки.

– Лех, смотри, в натуре, этот испашка на нашу ляльку запал! Тащится, в натуре, как удав по стекловате!

Один из моих землячков ткнул в меня пальцем и громко заржал. Это спасло меня, вывело из полного ступора.

Я был еще слаб, еще не настолько оправился от поразившего меня удара, чтобы сделать шаг вперед и въехать в морду этому ублюдку, чего он, без сомнения, заслуживал. Я просто суетливо улыбнулся, кажется, даже пробормотал невнятный «пардон» и ретировался к своему мотороллеру.

Я не закончил выступление, но решил сменить бандерильи на безобидные мячики. Потому что руки плохо слушались меня.

Мне больше не стоило глядеть на эту девушку. Это было вредно для моего здоровья. К тому же, я засветился в ее глазах, как полный идиот. Но меня тянуло к тому столику как магнитом. Мне было страшно, что я могу больше никогда не увидеть ее лицо.

Я уже не помнил ее лицо. Только глаза.

«Спокойно, Мигель, - сказал я себе. - Спокойно! Ты только посмотришь на ее личико, и все сразу станет на свои места. Конечно, она окажется уродливым крокодилом. И тебе сразу станет хорошо».

Я снова жонглировал. Я подбирался к их столику бочком, незаметно. Я боялся посмотреть на нее, боялся увидеть ее лицо. Честно говоря, я совсем не был уверен в том, что только что сказал сам себе.

Я боялся, что второй взгляд прикончит меня окончательно. И поэтому в конце концов я оказался спиной к их столику. Стоял к ним спиной и жонглировал своими мячиками, не в силах повернуться к ним.

Парочка бычьих людей уже забыла про меня. Они снова орали в полный голос, перекрикивая мою музыку. А я слушал.

Мне интересно было, о чем может говорить пара редкостных уродов, сидящих за одним столиком с такой красивой девушкой.

4

– Слышь, как ее зовут-то, телку-то нашу? - проорал один.

– А не один ли хер? - язык у другого заметно заплетался. - Че нам ей, письма писать, что ли? Че-то она говорила мне, вроде, как ее имя. Но я в ихнем языке не рублю. Говорят, как нелюди. А еще типа культурными себя считают!

– Ты уверен, что она - проститутка?

– А кто же?

– Че-то с виду не похожа. Смотри, чтоб не было, как в прошлый раз… Помнишь, прокололись мы? Чуть ихние мусора нас не свинтили! Баба какая-то дикая тогда попалась, чумная. Как ты кнутом ей по заднице врезал, так в окно и ломанулась. Голяком прямо. И орет - караул! Еле смотались…

– А хоть бы и не проститутка! Может, так и лучше будет! Эти, профессионалки-то, на них смотреть уж противно. Нам свежачок нужен! Не, ты глянь на нее - просто конфетка! Грудки, попка - супер! Мордашка, опять же, как у модели. Такое кино будет - пацаны дома с руками оторвут!

– Не, ты, в натуре, думаешь, смирная?

– Говорю тебе, проблем не будет! Что голодная, это точно! Как я ей двести баксов показал, глазки так и засветились!

– А ты ей объяснил, что ей делать-то надо будет?

– Как я ей объясню-то, мудила ты стоеросовый? Я ж сказал тебе, что по-ихнему не волоку. Только «пердон» да «грасьяс». Да ниче там объяснять не надо. За бабки они все что хошь сделают! Ты че, их не знаешь, девок этих?

– Ладно. Значит, так: сперва ты ее… а я снимаю. Потом наоборот. Потом я камеру на стол ставлю, на автомат. И мы ее с обеих сторон. А потом уж, как раскочегарится, доставай свой кнут и браслетки. Только не бей сильно - зашибешь еще, чего доброго, до смерти. И так хорошо орать будет. Видео будет - закачаешься!

– Ну ладно. Пора сваливать. В сортир только сходить. Отлить надо.

– Погодь. И я с тобой.

– А она… ничего? Не сбежит?

– Куда она денется? Пока она свои баксы не получит, сама будет за нами бегать, как козочка…

5

Я услышал, как за моей спиной громыхнули стулья. Два урода встали и пошли отливать.

Я повернулся и посмотрел на нее. Я уже не боялся, что это добьет меня. Мне уже не было страшно за себя, потому что то, что я услышал, вернуло мне часть моего рассудка - достаточную, чтобы что-то попытаться сделать.

Теперь мне было страшно за нее.

– Сеньорита, - сказал я ей негромко по-испански, не прекращая жонглировать. - Вы напрасно связались с этими двумя bastardos [ублюдки]. На вашем месте я бы сейчас встал и ушел, пока они не вернулись из туалета.

– Иди к черту, клоун, - сказала она и прикурила сигарету. Руки ее едва заметно дрожали. - Это не твое дело.

– Это неподходящая компания для приличной девушки. Эти два грязных extranjeros [иностранцы] опасны для вас. Хотите узнать, что они говорят о вас?…

– Мне плевать на то, что они говорят! - Глаза ее полыхнули яростью. - Ты - тоже extranjero. Я слышу это по твоему произношению. Не лезь мне в душу, клоун. У меня свои проблемы.

Мои самые худшие предположения сбылись. Она оказалась красивой. Очень красивой. Ей было не больше двадцати пяти лет. Темные гладкие волосы до плеч. Черты лица - чуть неправильные, но милые настолько, что невозможно оторваться. Это была та самая девушка, из-за которой я скитался по свету. Мечтал встретить ее, хотя и не знал еще, как она выглядит. Боялся встретить, потому что знал, что это вдребезги расколотит мою свободу.

Лицо ее было чуть усталым, чуть грустным. Но это «чуть» было только снаружи. Видно было, что там, внутри ее, пылал настоящий костер. Ее тошнило от этих двух ублюдков ничуть не меньше, чем меня. И все же она соглашалась с ними идти. Вынуждена была. В каком-то смысле, сейчас я был свободнее ее. Потому что у меня был выбор, а у нее - почти нет.

Она еще не знала, что я тоже пленник. Я стал пленником, как только увидел ее. Ее пленником. И выбора у меня тоже не было.

Я должен был попытаться справиться с собой, залить свое пламя ледяной водой - хотя бы на время.

Я должен был сделать то, что собирался сделать, как можно лучше.

– Я понимаю их язык, - сказал я. - Они садисты. Они жестокие ублюдки, и единственное место, где им нужно находиться, - это тюрьма…

– Хватит, отвяжись! - Она повернулась ко мне спиной и вцепилась в стакан с вином так, что пальцы ее побелели, Она больше не хотела разговаривать со мной.

Она разговаривала со мной грубо, но это было напускным. Я говорил с ней о том, о чем она сама боялась думать. И сейчас она оборонялась от меня. Ей и без того было страшно.

Впрочем, время для разговора закончилось. Парочка быков уже вываливалась из ресторана обратно на площадь.

Обычно на корриду быков выпускают по одному. Два быка, носящихся по арене и воняющих навозом - это слишком много для одного тореро. Даже если он жонглер.

И когда они подскочили ко мне, роя копытами землю, роняя на землю слюну от нетерпения поднять меня на рога и громко выражаясь на бычьем языке, я сказал «Hasta luego! [Пока!]», свернул свою мулету [красная тряпка, которой дразнят быка] и ретировался.