Среди звезд - Владимир Дмитриевич Михайлов

Это великая польза принципа относительности: каждый может считать себя центром мироздания и при желании способен заставить мир крутиться вокруг себя. Надо только закружиться самому, и тогда очень легко представить, что ты неподвижен, но вокруг тебя обращается Вселенная.

Круг включил вертикальный гироруль, и корабль сначала медленно, потом все быстрее и быстрее стал кружиться вокруг человека, как будто «Ньютону» вовсе и не надо было следовать к Эвридике и ее рыжему солнцу. Впрочем, и рыжее солнце кружилось вокруг Круга, и вся Вселенная. Он понял, что стал центром бытия и может оставаться им хоть навсегда, потому что, даже когда кончится энергия аккумуляторов, питающих руль, вращение будет продолжаться. Однако этого ему показалось мало. Он включил еще и гироруль горизонтальной оси, и корабль начал описывать вокруг скваммера совсем уж замысловатую орбиту… Так он гонял корабль вокруг себя, щелкая языком и покрикивая, словно бы с детства занимался дрессировкой звездолетов куда успешнее, чем все укротители львов и испытатели кораблей, вместе взятые.

Он гонял «Ньютона» долго. В конце концов корабль перестал быть кораблем, а превратился в какую-то суматошную, тускло отсвечивавшую полосу. Круг понял: это произошло оттого, что корабль в своем вращении вокруг него догнал наконец сам себя. Наверное, звезды тоже догнали сами себя, потому что каждая из них превратилась в светлую полосу, перекрученную восьмеркой, и пространство оказалось прочно стянутым этими перекрученными обручами, которых становилось все больше, и вот уже ничего не осталось в мире, кроме этих блестящих обручей…

Аналитик без толку взывал: это уже безумие, ты просто-напросто сходишь с ума! Кругу на это было наплевать, зачем ему здесь ум?

С величайшим усилием Круг закрыл глаза, и все же еще несколько секунд перед ним мелькали огненные обручи. Потом они исчезли, но он не открывал глаз, зная, что за пределами скваммера эти обручи еще существуют и сейчас просто не нужны. Голова кружилась, и он выключил оба гироруля, а потом включил их в обратном направлении и сквозь прижмуренные веки стал наблюдать, как Вселенная постепенно замедляла вращение, а потом и совсем прекратила его. Тогда он выключил рули, открыл глаза и облегченно вздохнул: мир остановился, и все в нем стояло на своем месте.

Мир стоял на месте, и все в нем было по-прежнему, все звезды и туманности — ни одна не исчезла, — и только одного не было в мире: корабля. Еще недавно он висел на фоне звезд, а теперь его не стало. А это означало, что пока он заставлял Вселенную плясать вокруг себя в двух взаимно перпендикулярных плоскостях, корабль начал разгон и скрылся. Разгонялся он быстро, и теперь был где-то далеко-далеко, а может быть, уже совершил Н-переход и очутился в надпространстве. И никто в нем не хватился Круга: никто не знал, что он вышел, а исправленная им антенна работала, а сменный электрик, наверное, решил, что Круга перед сдачей вахты куда-то послали, а людей на корабле никто никогда не пересчитывал, потому что деваться им было некуда: если в море еще можно упасть за борт и кричать, провожая глазами уходящий корабль, на котором никто тебя не слышит за множеством других звуков, то в космосе упасть за борт невозможно. В этом смысле Круг совершил именно невозможное и мог бы этим гордиться. Но он почему-то не стал.

Вот когда он по-настоящему почувствовал — не понял, а именно почувствовал, что гибель — вот она, рядом. Что она не присутствует, как прежде, в его проектах и мечтаниях, как неприятная, но всего лишь второстепенная компонента подвига; что она становится реальностью, единственная из всего, что он воображал и чего ожидал; и что она ужасна, настолько ужасна, что мириться с нею человек просто не может.

Это было очень страшно: умереть. Существовал громадный мир, существовал во времени и пространстве, со своей историей, настоящим и прогнозами будущего, со своими теориями и догадками о великом множестве вещей. И он, Круг, был не просто составной, но необходимой частью этого мира, потому что все это проходило через него: походы Цезаря и революции, классическая механика и релятивистская, все, все без исключения сосредоточивалось в его мозгу. Все это было частью его жизни, потому что этими событиями можно было датировать и свой календарь: не тем, когда они произошли, а тем, когда он о них узнал. Поэтому введение в теорию высших измерений и знакомство с Инной, например, так тесно сплелись в его памяти, что не вспоминались одно без другого; после этого нельзя было, разумеется, считать теорию надпространства чем-то не принадлежащим тебе, не зависящим от тебя. И все изобретения, новые машины и аппараты и всякие мелочи — все, что делалось в мире, совершалось для того, чтобы Круг мог пользоваться этим для собственного удобства, или же — если это было невозможно, — чтобы он просто радовался всему. До сих пор мир, с точки зрения Круга, был устроен очень правильно. Но сейчас Круг с ужасающей, безжалостной ясностью понял, что мир существовал не для него и будет существовать без него; что теории надпространства он, Круг, совсем не нужен, и что Цезарю до него, Круга, не было совершенно никакого дела; что изобретения совершались вовсе не для его удовольствия, а для человечества вообще, и еще потому, что они не могли не совершаться, так как движение вперед во всех направлениях есть просто непременное условие существования человечества. Разумное устройство мира, как оказалось, вовсе не означало и не гарантировало, что Круг будет пребывать в нем неопределенно долгое время, как надеялся. Круг оказался сам по себе, а мир — сам по себе, и вот тут-то и произошло вынесение электрика за скобки, в которых осталось все остальное; раскрыть же эти скобки было не в его силах.

Это был приступ уже не страха, но отчаяния, которое приходит не тогда, когда человек осознает угрозу гибели, но в тот миг, когда понимает, что укрыться от этой угрозы негде, что нет никого, к чьей помощи можно прибегнуть, под чью защиту спрятаться. Что можно дико, исступленно плакать, кричать, делать все — и все это не принесет пользы, не поможет, и ему остается лишь одно: умереть поскорее, чтобы умереть в своем уме — последнее, что он мог еще совершить.

А гибель была рядом. Он понял, что висит сейчас в пустоте, практически ничем не защищенный, лишенный спасительного укрытия обшивки «Ньютона» и даже защитного поля, и что в любую