Океаны в трехлитровых банках - Таша Карлюка

взяла), сняла пальто, подняла рукав блузки из шифона. Вены. Мои зеленые вены. Их так хорошо видно. Я в кино видела, как хорошо бритва по венам плывет. Как нож по мягкому маслу. Я опустила бритву. Еще сантиметр – и она поплывет по маслу.

Соседский мальчишка прибежал в наш двор, позвонил в нашу квартиру. Наша светлая комната, бабушка губы красит. «Вы знаете?. Вы видели, что ваша Сонька сделала?» – спросил Димка. «Гитл! Гитл! Ты видела? Ты видела Соньку? А мы тебя предупреждали? Говорили же, что от нее всего можно ожидать», – говорит наша соседка по квартире. Все соседи сбежались в нашу комнату, все задавали бабушке одни и те же вопросы, но никто не решался сказать, что произошло. Боялись. Бабушка встала, подошла к окну и увидела меня. Соню! Свою Соньку! С букетом желтых цветов и бритую наголо. Она начала громко смеяться, смогла лишь сказать: «Ну что, может, наконец-то теперь моя Сонечка начнет носить шапки».

Первый раз такая душащая грусть. Первый раз ушла из дому. С бритвой. Бабушке цветы просто так первый раз. Бритва над моими венами так близко впервые. Как в кино.

Но я боли боюсь.

Я жить хочу. На танцы хочу ходить. И духами пользоваться. Каблуки хочу научиться носить.

И целоваться, целоваться хочу научиться.

Никому не рассказала, что хотела с собой сделать. Об этом знали только я и Он. Как же стыдно потом было перед Ним, бабушкой. И собакой Вельветой, которую я подкармливаю. Она может умереть, если я не буду ее кормить. С приходом зимы мне стало хорошо.

Я люблю зиму. Зимой все честнее. Женщины не оголяют ног, плеч. Мужчинам не приходится смотреть на обнаженные женские тела. Кричать вдогонку женским каблучкам пошлости. Остаются только глаза – печальные, игривые, разные – и желания, прикрытые одеяниями и Богом, который живет в каждом. Люблю много одежды на себе, и курица зимой дороже, поэтому мы ее редко покупаем. А это хорошо! Курица летом дешевая, а моя бабуля, кроме курицы, умеет готовить только куриные котлеты. И вот так – курица на завтрак, курица на ужин, курица на обед. Несчастная птица, несчастная. И несчастная Соня, несчастная. И мы с ней несчастны по одной причине: потому что я ее ем.

Вчера в Одессу приезжал мой любимый балет. Бабушка их не любит. Она говорит, что перед тем, как выйти на сцену, они пьют и что-то нюхают. А я сидела на галерке и плакала, а потом смеялась и снова плакала. Мне хотелось свою жизнь прожить на этой сцене, под эту музыку, с этими людьми, в этом танце. Но мне нужно было идти в синагогу: сегодня пятница – заступает шаббат.

Бабуля, как обычно, сидела с мундштуком и почти не улыбалась. А на моей голове уже был ежик, и все почему-то думали, что у меня были вши и поэтому меня побрили наголо. Оттого родители не подпускали ко мне своих детей. Бабушку это жутко забавляло. В последнее время ее могли рассмешить только две вещи: ухаживания Михаила Кацмана и мой ежик на голове.

Я люблю ходить в синагогу. И в церковь тоже люблю. И в мечеть.

Только вот люди, называющие себя слугами Бога…

Ведут себя так, как будто Бог лично предложил им свою дружбу, а кому-то даже крышу. Их кроссворды в рясах. Лица в телевизорах. Счета в банках. И заученные, пустые слова, которыми они пытаются наполнить уши других, души. Тщетно. Иногда я превращаюсь в муху и залетаю в их комнаты, когда они одни. Закрываю своими лапками уши, чтобы не слышать, закрываю глаза, чтобы не видеть. Стыдно. За них стыдно. И возвращаюсь к грешным людям. Мне с ними лучше. Думается, оттого, что их Бог живет не на языке. Он спрятан глубоко, чтобы сберечь.

Вчера Сеня Жид не пришел в школу. Учительница сказала: «Заболел». Я отправила ему букетик цветов. Я всегда отправляю букетики больным. А вот мне никто никогда не отправлял цветов. Просто я никогда не болею.

А неделю назад к нам приходил поклонник моей бабушки – дядя Миша, тот, что Кацман. Позвал меня тихо, чтобы бабушка не услышала. «Соня, о чем бабушка мечтает?», – спросил дядя Миша. Ну, я так подумала – бабушка дядю Мишу все равно не очень любит, она все еще без ума от Утесова, и я ответила: «О черной пишущей машинке».

В этот же день позвонили в дверь, нам принесли коробку. Ну, не нам, а бабушке. Подарок от Михаила Кацмана. Она удивилась, и мне пришлось ей все рассказать.

Бабушка? А что бабушка?

Она кричала. Был шкандаль. В очередной раз напомнила о моей дерзости, наглости и о том, что я далеко пойду. А когда я вышла из комнаты, она, думая, что я уже далеко, начала смеяться.

Бабушка хочет, чтобы я была врачом, а я буду писательницей. Правда, бабуля говорит, что меня вот такую смогут взять только в цирковое училище. Да и то по блату. Давеча дядя Миша прислал бабушке тюльпаны. Где он их достал зимой? Михаил Кацман – чиновник, ему 80 лет. Он все еще мечтает репатриироваться в Израиль и жить на берегу Красного моря с моей бабушкой.

Мне кажется, бабушка влюбляется. Вчера купила себе новый лифчик с розочками и духи Guerlain. Она даже на диету села. А та старая карга Мусичка под нашими окнами краской написала: «Гитл – передним местом думает». И дядя Миша полдня стирал это посвящение. Бабушка сидела у окна и наблюдала за ним, а он посылал воздушные поцелуи в нашу форточку. Ей.

Хм. Или это весна, или скоро мне надо будет идти в синагогу и договариваться с раввином о свадьбе.

Теперь бабушка – Кацман. Кацман Гитл Яковлевна. Завтра новобрачные отправляются в свадебное путешествие в Израиль. И дядя Миша даже готов терпеть курицу на завтрак, курицу на ужин, курицу на обед.

И что-то в нашу комнату нам в последнее время часто приносят цветы. Ну, не нам – мне. А на маленьких открытках написано что-то о любви. А я с ней еще не знакома. Неясно мне, что он там пишет. А пишет Сеня Жид. Я написала об этом в письме бабушке, в Израиль. «Ну шо, Сонечка, если к твоему характеру еще и такую фамилию, то ты точно далеко пойдешь. А когда станешь писательницей, тебе даже не нужно будет думать о псевдониме», – ответила мне бабушка.

Бабушка целыми днями целуется с дядей Мишей – значит, у них