Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

теперь как засел за свои толкования Евангелий, сил никаких нет! Верно, всегда был в нем бес»[10].

«Лев Николаевич продолжает чудить, – писал Тургенев. – Видно, так уж ему написано на роду. Когда он перекувырнется в последний раз и встанет на ноги?»[11]

Мы же пытались отыскать истину в текстах самого Толстого, в его дневниковых записях, которые то спокойно, то с каким-то отчаяньем читал Валерий Баринов: «То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, то совершенно справедливо. Но отрекся я не потому, что восстал на Господа, а напротив, потому что всеми силами души желал служить ему».

«И опять молюсь, кричу от боли, – писал Толстой в дневнике. – Запутался, завяз, сам не могу, но ненавижу себя и свою жизнь… Вы, верно, не думаете этого, но вы не можете себе представить, до какой степени я одинок, до какой степени то, что есть настоящий “Я”, презираемо всеми окружающими меня».

Следующим местом наших съемок было Астапово, та самая станция, где промозглым ноябрем 1910 года умирал Лев Николаевич Толстой. Трудами Ремизова и его замечательных сотрудников в Астапово только что открылся небольшой мемориальный музей. Его устроили в доме начальника станции Ивана Ивановича Озолина. Здесь и провел Лев Николаевич Толстой последние семь дней своей жизни.

Мы отыскали кинохронику 1910 года: хмурый ноябрьский день, из поезда выходит Софья Андреевна, идет к дому, где лежит ее умирающий муж. Она долго смотрит в темное окно, стучит по стеклу. Все напрасно, ее не пускают. Что это? Почему? Пока у нас только вопросы.

Снимали мы и в Оптиной пустыни, куда Лев Николаевич устремился, навсегда уйдя из дома. Он бежал от семейных неурядиц, склок, преследований Софьи Андреевны, которая по ночам шарила в ящиках его стола в поисках тайного дневника и завещания. А, может быть, Лев Николаевич бежал от самого себя.

В «стальной комнате» Ремизов цитировал подлинник прощального письма Толстого перед его уходом из дома. «Отъезд мой огорчит тебя, – писал Лев Николаевич. – Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в которых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни».

В Оптиной пустыни Толстой долго стоял перед кельей старца Иосифа, но так и не открыл дверь. Он отправился в обратный путь. Как оказалось, к своей кончине на станции Астапово. Перед смертью вроде бы просил прислать к нему Иосифа, но тот болел, и в Астапово был послан другой старец, Варсонофий. Но и ему не открыли дверь. «Не допустили меня к Толстому, – вспоминал Варсонофий позже. – <…> Молил врачей, родных, ничего не помогло… Хотя он и Лев был, но не смог разорвать кольцо той цепи, которой сковал его сатана».

В Оптиной пустыни дверь не отворилась, и в Астапово оказалась закрытой. Так и похоронили Толстого без покаяния и креста.

Жизнь Льва Николаевича изучена вдоль и поперек, столько исследователей пытались разгадать его намерения, мотивы тех или иных поступков. Кажется, что еще можно открыть, добавить? Однако, снимая фильм «Тайны стальной комнаты», мы начинали с чистого листа, узнавали Толстого заново и не переставали удивляться. Следующий фильм касался загадок и тайн истории рода Толстого.

Виталий Ремизов достал из заветного шкафа папку с завязочками, в ней хранилась подлинная рукопись воспоминаний Толстого. На титульном листе стоял эпиграф из Пушкина:

И с отвращением читаю жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью.

Но строк печальных не смываю[12].

Но почему-то Толстой заменил слово в рукописи: вместо «строк печальных» написал «строк постыдных».

Потом мы разглядывали ветвистое генеалогическое древо Толстого: сколько знаменитых фамилий – Голицыны, Трубецкие, Одоевские, Горчаковы, Волконские. Но как рассказал нам Виталий Ремизов, род Толстых был проклят еще в XVI веке. Мы вглядывались в портрет Петра Андреевича Толстого – зачинателя рода, жившего еще при Петре I. Он служил тайным советником, на самом деле возглавлял тайную канцелярию. И так случилось, что Петр Андреевич стал причиной трагической судьбы Алексея, сына Петра. Перед смертью царевич Алексей якобы проклял род Толстых, вплоть до 25-го колена.

Когда в «стальной комнате» мы снимали фотографии предков Толстого, разбирали подлинные документы и свидетельства, с удивлением обнаруживали: почти во всех судьбах – надлом, драма, а порой и трагедия.

Недаром Лев Николаевич как-то записал в дневнике: «Есть во мне что-то, что заставляет меня верить, что я рожден для того, чтобы не быть как все». Можно сказать, что все родные Толстого тоже не соответствовали общепринятым нормам. Дед Илья Андреевич любил роскошь и беззаботную жизнь, промотал все состояние, доставшееся от жены. Служил губернатором в Казани, умудрился запутаться в долгах. Велось следствие. От должности его отстранили, и вскоре Илья Андреевич умер. Ходили слухи – покончил жизнь самоубийством.

Еще одна печальная судьба – отец Толстого, Николай Ильич. По воспоминаниям сына – «живой сангвиник, с всегда грустными глазами. Жизнь его проходила в занятиях хозяйством. Отец никогда ни перед кем не унижался. И это чувство собственного достоинства, которое я видел в нем, увеличивало мою любовь, мое восхищение перед ним».

Николай Ильич неожиданно умер в 42 года на одной из тульских улиц. При нем были документы и деньги. Все исчезло. Существовала версия, что Николай Ильич был отравлен.

Портрета матери в семейных архивах не сохранилось. Только графический профиль. Мария Николаевна Волконская, хозяйка Ясной Поляны, стала прообразом княжны Марьи в «Войне и мире». Она умерла, когда маленькому Леве не было и двух лет.

«Матери своей я совершенно не помню, – писал Толстой в воспоминаниях. – Как реальное физическое существо не могу себе ее представить. Есть только ее духовный облик. Она представлялась мне таким чистым духовным существом».

Можно сказать, что Лев Николаевич был сиротой: его, трех братьев и сестру воспитывали тетки. Судьба братьев тоже трагична. Николай и Дмитрий умерли от чахотки совсем в молодом возрасте. Сестра Мария в какой-то степени стала прообразом Анны Карениной в знаменитом сочинении Толстого. После бурного романа, окончившегося крахом, Мария Николаевна писала: «Боже! Если бы все Анны Каренины знали, что их ожидает, как бы они бежали от минутных наслаждений».

Она не бросилась под поезд, как Анна, стала монахиней в Шамордине. Да и судьбу самого Льва Николаевича никак не назвать счастливой. Вот одна из характерных записей в дневнике: «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться, и лишаться. А спокойствие