Мечты на мертвом языке - Грейс Пейли

Так продолжалось два года. Как-то зимой, в холода, мистер Тейтельбаум заболел гриппом и не пришел.

— Куда, черт возьми, подевался мой отец? — рявкнул Эдди.

Это был переломный момент. После этого Эдди стал иногда говорить.

Под конец недели Эдди сказал:

— Джим, мне надоел перец. У меня от него газы.

А еще через неделю спросил:

— Ну, какие новости? Лонг-Айленд еще не затонул?

Доктор Талли никак не ожидал, что Эдди вернется. («Те, кто встал на этот путь, уходят навсегда», — сообщил он журналистам.) Он пригласил консультанта из конкурирующего, но дружественного заведения. И наконец смог проверить Эдди по тесту Роршаха[19], результаты которого подтвердили его мнение насчет имманентного пессимизма Эдди.

— Пусть он хоть за что-то отвечает, — посоветовал консультант, что и было немедленно исполнено: ему, учитывая его опыт, было позволено посещать зоопарк при Приюте для мальчиков. Ему разрешили возиться с кроликом и дразнить двух коробчатых черепах. Был там и больной олень в клетке. А еще обезьяна — но Эдди и бровью не повел. В ту ночь его вырвало.

— Что там с перцем, Джимми? Этот кретин совсем готовить не умеет? Всюду перец пихает?

Доктор Талли объяснил, что теперь Эдди может помогать в зоопарке. Как только освободится место, ему поручат ухаживать за каким-нибудь животным.

— Слава Б-гу! — сказал мистер Тейтельбаум. — Немое животное — лучший друг.

Наконец один мальчик выздоровел, был отправлен домой к маме, и вакансия освободилась. Доктор Талли считал, что все сложилось на редкость удачно, поскольку выздоровевший мальчик отвечал за самую популярную в зоопарке змею. И из-за популярности этой змеи и сам мальчик стал популярен. Популярность укрепила его уверенность в себе, и он стал вице-президентом Ассамблеи мальчиков; у него появились друзья и подпевалы, он стал счастлив, выздоровел и вернулся в общество.

В первый же день Эдди доказал, что достоин этой должности. Он вычистил клетку правой рукой, держа змею на вытянутой левой. И тут же обзавелся восхищенными поклонниками.

— Когда ты уедешь домой, можно мне эту работу? — спросил очень симпатичный малыш — он был только слегка отсталым, но его отец был готов платить безумные деньги, лишь бы ребенок его не позорил.

— Я никуда не уеду, сынок, — ответил Эдди. — Мне здесь нравится.

По определенным дням, после полдника с молоком и печеньем, Эдди должен был приносить змее белую мышку. Он запускал мышку в клетку, но змея не съедала мышь сразу — вот почему она пользовалась такой популярностью. В четыре часа собирались мальчишки. Наблюдали за забившейся в угол мышью. Наблюдали за ленивой змеей, которая дожидалась, когда голод проберет все ее извивистые внутренности. Время от времени она выгибалась, вскидывала голову, и у мальчиков перехватывало дыхание. Где-то между половиной пятого и шестью змея начинала ползать по клетке. Мальчишки делали ставки на время, проигрывали и выигрывали куски шоколадного кекса и горсти изюма. Вдруг, внезапно, но без поспешности (тут надо было следить внимательно), змея вытягивалась во всю длину, раскрывала огромную пасть, заглатывала мышку живьем — несчастная всякий раз пищала.

Эдди змею не осуждал: такова ее природа. Но всегда надвигал на глаза кепку и отворачивался.

Однажды за ужином Джимми Сунн сказал:

— Угадай, чего я слыхал? Говорят, ты приходишь в себя. Это очень неплохо.

— В себя? — спросил Эдди.

Через неделю Эдди подал заявление с просьбой отстранить его от должности. Копию он послал отцу.

В письме говорилось: «Благодарю вас, доктор Талли. Я знаю, кто я такой. Я не мышеубийца. Я — Эдди Тейтельбаум, отец Вонючей бомбы, и я известен тем, что предан делу и не испытываю страха перед последствиями. Не беспокойте меня более. Мне нечего сказать. Искренне».

Доктор Талли написал докладную, в которой с гордостью отмечал, что всегда пессимистически оценивал перспективы Эдди Тейтельбаума. Что, учитывая, какие благоприятные прогнозы делали другие, начальство поставило ему в плюс и запомнило.

В то время когда Эдди принимал решение как можно быстрее выжить из ума, принимались и другие решения. Мистер Тейтельбаум, например, решил умереть от горя и старости — они часто приходят одновременно, — и это было окончательное решение всех Тейтельбаумов. Шмуэль взялся все обдумывать, вследствие чего от него отказался отец.

Арнольд сбежал на Восточную Двадцать девятую улицу, где, потратив немало сил и денег, устроил прелесть что за бордель с обнаженкой маслом.

А вот Карл, сын Клопа, подхватил эстафету Эдди. Он пошел учиться и учился много лет — на физика-атомщика в морском флоте. Теперь Карл пускается вплавь по наркотическим волнам, и его сонар попискивает, предупреждая о надвигающемся береге. Он по-прежнему жизнерадостен и за все, что сделал миру, получил в награду жену, которую выставили из «Рокетс»[20]: она для них оказалась чересчур красива.

Глушитель войны закачали под слабым давлением во флаконы. Его иногда называют «смесью Тейтельбаума», и его состав по-испански напечатан на этикетке. Это одно из самых сильных средств борьбы с насекомыми. К сожалению, его плохо переносят рододендроны и старые комнатные фикусы.

Миссис Горедински по-прежнему предпочитает сегрегатор. Будучи женщиной старомодной, пол она моет на четвереньках. Поэтому порой видит, как тараканы, попавшие на провода, жарятся в собственном соку. Она щелчком сбивает тараканов со стен. Улыбается и мысленно благодарит Эдди.

Фейт после полудня

Если тебе, независимому мыслителю из Западного блока[21], есть что сказать вразумительное, не держи это в себе. Немедленно ори во весь голос. Лет через двадцать — плюс-минус годик — твои внуки будут валяться в песочницах по всему миру, приложив ухо к земле, — ловить сигналы из далекого прошлого. Да и сам ты, стоя сейчас на коленях и глотая пыль Великих равнин, что ты слышишь? Хрюкают свиньи, картофель растет, индейцы скачут, зима надвигается?

Почти каждую ночь Фейт спит, накрыв голову подушкой, вся в поту от изнурительных снов, где рокочет приливом океан, воет, ловя себя за хвост, ветер.

Все потому, что ее дед бороздил соленое море, долгие мили катился на коньках по обледеневшим берегам Балтики с мороженой селедкой в кармане. А она — вся слух — родилась на Кони-Айленде.

Кто ее предки? Разумеется, мама с папой. С кем росла? С братом и сестрой, в которых вцепится их собственное горе и тащит из жизни. Вместе — мерзкий четвероногий двуязычный гермафродит. Однако они, подтверждая свое совершенство, зла на нее не держат, всегда рады повидать и ее, и ее сыновей, взять мальчишек, что растут без отца, на пикник со своими мальчиками, сводить на прогулку, к океану, ой, да, мы были у мамы в «Детях Иудеи», она передает привет… И никогда не съехидничают, как часто бывает у братьев-сестер, мол, Фейт, от тебя не убудет — что стоит сесть в подземку и съездить…

Хоуп с Фейт и даже Чарльз (он появляется где-то раз в год проверить, как там Фейт — ведь она не умеет за себя постоять) умоляли родителей не вкладывать деньги в «Детей Иудеи» и не переезжать туда.

— Мама, — сказала Хоуп, сняв очки, — не хотела, чтобы даже стеклышко разделяло ее и мать, — мама, ну как ты уживешься с этими йентами?[22] Там не все и по-английски говорят.

— Я до сыта по-английски наговорилась, — ответила миссис Дарвин. — Если бы мне так уж нравился ваш английский, я бы в Англию переехала.

— Может, тебе в Израиль поехать? — предложил Чарльз. — Это люди хоть поняли бы.

— Вас бросить? — спросила она, и на глазах ее выступили слезы: она представила их в полном одиночестве, гибнущих под градом жизненных неурядиц, без ее заботливого присмотра.

Когда Фейт думает про маму с папой — в любом возрасте, молодыми, или обезличенно состарившимися — она видит, как они прогуливаются по берегу, смотрят светлым взглядом на белую пену волн. А потом Фейт чувствует, что ее так захватил поток всего, что даже прикидывает, не пересечь ли ей Ла-Манши да Геллеспонты или даже получить магистра по педагогике, чтобы заиметь наконец профессию, а не заниматься черт-те чем в этой надменной стране.

Факты бывают и полезные. Дарвины переехали на Кони-Айленд потому, что там воздух лучше. В Йорквилле, где бабушку дедушка положил среди немецких нацистов и ирландских лоботрясов, а вскоре и сам в одиночку в синей пижаме встретил смерть, дышать было нечем.

Бабушка притворялась немкой — точно так же, как Фейт притворялась американкой. Мать Фейт плевала на все это с высокой колокольни и как только оказалась на Кони-Айленде, среди своих, выучила идиш и помогала отцу Фейт, который в иностранных языках был не силен, а как только все глаголы и нужные существительные собрались у нее в голове, поклялась впредь горевать и жаловаться только на идише, и клятву эту блюдет по сей день.