Измена. Не могу простить - Лика Ланц

Он буквально давил меня. Напористый. Жёсткий. Не похожий на себя.

Все знали: Андрей очень мягкий и терпеливый. Почти флегматик. Внешне. Лишь немногим удавалось увидеть его в гневе. Редкое явление, но уж коль случалось, то желательно спрятаться подальше и не отсвечивать.

— А с чего ты взял, что если я слово дам, то сдержу его? — снова посмотрела в его глаза с вызовом.

— Ты сдержишь. Потому что сильная. Жду, Маш.

Я вздохнула. Я не хотела давать никаких слов ему.

Никакая я не сильная. Слабачка. Говно в проруби, что болтается туда-сюда. Не тонет, но и ничего не значит, потому что дерьмо оно и есть дерьмо. Как ворону ни мой, белой она не станет.

Это была минутка слабости, когда я позволяла ненависти к себе самой выплеснуться с особой силой. В такие мгновения я забывала о всех своих мечтах, о желании однажды вырваться на волю и больше никогда не появляться в доме, где приходилось жить с вечно бухими «родителями».

— Зачем тебе это, Сотников? Шёл мимо, ну, и иди давай.

— А зачем же тогда ты спасала меня? — поинтересовался Андрей холодно. — шла ж мимо, в компании, присоединилась бы к ним, хохотала, издевалась, выворачивала бы карманы. Или что вы там делали?

— Нет. Мы никого не грабили, — он наезжал так напористо, что я растерялась. Вся борзость куда-то спряталась, а я почувствовала себя виноватой-виноватой.

Хотя что там. До появления Андрея ничто не мешало мне гоготать над дурацкими шуточками и издевательствами Валерки вместе со всеми. Так что да. Вина моя в том, что мы делали, есть.

— А суть от этого меняется, Маш? Ты ж почему-то полезла спасать меня? Может, я бы и без тебя разобрался? Но ты не стала в стороне стоять. Почему?

— Потому что я тебя знаю. Ты брат моей подруги, — пробормотала убито.

— Ну, вот и мне не всё равно, что с тобой будет, потому что я брат твоей подруги.

— Боишься, что я Аньку научу курить? — снова отчаяние заставляло огрызаться. Он загнал меня в угол, как крысу. И там нет спасительной норы, где можно было бы скрыться и улизнуть.

— Нет. Не боюсь. Я просто хочу, чтобы ты дала слово и больше не курила. Не гробила своё здоровье.

— А слово, что я по улицам шляться не стану, взять не хочешь?

— Я бы взял, Маш. Просто… его ты, скорее всего, нарушишь. И не по своей вине. Но я бы, честно, хотел, чтобы ты не водилась с такими «друзьями», — ядовито выделил он голосом последнее слово.

На душе стало тоскливо-тоскливо. Хоть вой. Я подтянула к себе колени и обняла их руками.

Я бы хотела, чтобы Андрей смотрел на меня с обожанием. Вместо этого он читает морали. Как нашкодившей кошке. Хотя, почему «как»… я такая и есть. Набедокурившая.

— Маша, я жду, — напомнил он о себе.

— Ладно. Даю слово, — выдавила из себя. В горле стоял ком.

Я знала, что больше не прикоснусь к сигаретам. И не потому, что Андрей взял с меня слово. А потому что он попросил меня. Ну, или приказал. Сути не меняло.

Я бы ради него сиганула головой в пропасть. Подвиг какой-нибудь совершила. Не знаю. Фантазии не хватало, чтобы придумать то, что я не стала бы делать, попроси он.

В те свои тринадцать я, наверное, и убить была готова кого-нибудь, если б он сказал. Но Сотников никогда бы не стал просить о таком. И это я тоже знала очень хорошо.

Потому что такого правильного, как он, днём с огнём не сыщешь. И эта его идеальность тоже заставляла тянуться. Он завораживал меня. Всем. И внешностью, и поступками, и словами. Я не видела в нём ни единого изъяна.

— Пошли. Я провожу тебя домой, Маш, — поднялся с лавочки Андрей и протянул руку.

И я вложила свою лапку в его. Покорно. Послушно. Пошла за ним, как слепая. Потому что доверяла. Потому что шла бы и шла вслед. Долго-долго. Всегда. Жаль, что это «всегда» тянулось лишь до порога моего дома.

Глава 8

Он так и вёл меня домой — за руку. Кажется, я никогда не была так счастлива, как за этот очень короткий промежуток времени.

Во мне словно всё плавилось, мешалось, бурлило. Внутри всё обмирало. Не знаю, как я вообще переставляла ноги — всё тело будто не моё вовсе: размазанное, щекотное, мурашливое. В губах пульсировало, пальцы горели и покалывали.

Какой-то неизвестный сорт энергии, невероятной силы напряжение. Наверное, я ещё никогда не была к Андрею так близка физически. Так долго — точно.

Но перед подъездом я сама вырвала руку из его ладони.

— Ну, до свидания? — спрятала руки в карманы и сжала левую в кулак, чтобы сохранить тепло. Его тепло.

— Пока, Маш, — он зачем-то поправил мне волосы — дёрнул легонько за непослушный локон, что падал мне на глаза. — Помни всё, о чём мы говорили.

— Я помню, Сотников, помню, — получилось раздражённо, будто он мне смертельно надоел, и я мечтала только о том, как бы поскорее от него отделаться.

На самом деле, я не хотела, чтобы он уходил. Может, поэтому стояла перед подъездом, никуда не убегая. У меня ноги, наверное, клеем прочным примазали к асфальту.

— Иди, я подожду, пока ты в квартиру зайдёшь.

Я рассмеялась.

— Ты бы ещё до дверей меня довёл.

— Да, как-то не подумал, — свёл он брови и сделал шаг ко мне.

Я пихнула его в грудь.

— Ты как из другой планеты, Сотников! Никто меня не тронет! Иди уже домой, а?

И с этими словами я всё же отлепила себя и заскочила в подъезд. Бежала по ступеням вверх. И только на своей лестничной площадке прислонилась к стене и закрыла глаза.

Сердце выскакивало из груди. Губы жгло.

Как всё же он счастлив, думая, что опасности подстерегают девочек в тёмных подъездах. Тут меня вряд ли кто тронул. Я никому не позволяла себя трогать. И все дворовые мальчишки знали об этом и даже уважали.

Я ничем от них не отличалась — дитя улицы. Кроме одного, наверное. Я никогда не была легкодоступной. Они это поняли и приняли.

— Машка наша прынца ждёт, — ржал тот же Валерка Игнатьев, но всем, кто не понимал и пытался подкатывать, он без предупреждения давал в морду.

Против Игнатьева выступать — себе дороже. Это тоже знали все.

— Ей тринадцать, идиот, — учил он словами, пока недогоняющий подтирал кровавые сопли. — Хочешь попасть в колонию?

У Игнатьева папа