Рефлексия - Татьяна Алферова

Когда наконец они, обессиленные, растерзанные оказались в ближайшей рюмочной, и Володя сказал знакомой барменше: - Два по двести коньяку, - на что она, по привычке, налила рядовые сто, и Володя повторил с характерной интонацией: - Я сказал, двести! - и лихорадочно проглотил половину прямо у стойки, время соизволило вернуться к обычному течению, перестав пробуксовывать. На Алика смотреть было тяжело. Громоздкие очки в псевдо черепаховой оправе угрожающе сползали по носу, казалось съежившемуся от пережитых потрясений. Карие, в цвет оправы, глаза метались, не находя поддержки ни в опустевшей рюмке на столике, ни на знакомой гладко выкрашенной стене заведения. Посеревший от щек до носков Алик нервно двигал тонкими, поросшими редкими рыжими волосками пальцами, сутулился больше обычного. Даже животик, неуместный на его худом теле, казалось, осознал наконец свое несоответствие облику хозяина и притаился под черной сатиновой курткой на меху из барана, несомненно столь же унылого и безутешного при жизни, как сегодняшний Алик.

- К таким деточкам следует приглашать не двух пожилых и усталых людей, а бодренькую Бабу Ягу с Кощеем Бессмертным и то, только в том случае, когда бессмертием своим утомятся. Я еще после вчерашнего не отошел, зря мы вечером к тебе пошли, как думаешь?

Володя не думал, он уже слышал звуки труб, полки его историй разворачивали парад, били копытами белые кони под голубыми попонами, в воздухе плыли плюмажи, и реяла оранжевая пыль над плацем. Стремительно взмывало круглое крепкое солнце, генералы трогали кончики усов рукой в белоснежной перчатке и усмехались своим тайным мыслям о полосатой с кружевными оборками юбке молоденькой маркитантки, даже рыжая мышь, пробравшаяся к полковой кухне чувствовала торжественность минуты, вставала на задние лапки и выравнивала небольшие круглые ушки: что?

Воскрешение

- Кстати, о Бабе Яге, - не в силах вырваться из плена прекрасных видений, задумчиво начинал разом посвежевший Володя. - Помниться, я еще не рассказывал тебе о колдунье.

После подобного вступления никакие действия Алика не смогли бы остановить процесс, но Алик и не желал остановки с выходом в действительность; дальше, вперед, за Володей на границу Вологодской и Архангельской областей, в заброшенную деревню из шести домов, стоящую на высоком берегу неведомой реки, с многочисленными разрушенными мостками, с прохудившимися лодками, с ярко зеленой ряской, качающейся у самого края бортов, с медленным тягучим течением времени, со зноем и оводами, с рыжими коровами и непременным жизненно важным для деревни сенокосом, в рубленый, потемневший от дождей пятистенок, где за три рубля можно прожить у хозяев целую неделю, да еще молоко и картошка бесплатно.

- К вечеру хозяин почувствовал себя плохо, хватался за сердце, побледнел и лег раньше времени, а ночью принялся стонать так, что было слышно на чердаке, где я спал. В пять часов утра хозяйка, вместо того, чтоб отправиться в хлев - я всегда просыпался от приветственного мычания, кудахтанья и блеяния, которым встречали хозяйку ее подопечные - постучала в потолок, я выглянул в щель меж досок, увидел ее встревоженное лицо и немедленно спустился. Она попросила меня сбегать к фельдшеру, который, по счастью, жил в той же деревне, через несколько оставленных на милость времени домов, даже не заколоченных. Я обернулся за полчаса, из коих двадцать минут ушло на побудку специалиста. Но мы опоздали, фельдшеру оставалось констатировать смерть, что он и сделал тут же за дощатым столом, выписав справку, проваливаясь стержнем шариковой авторучки в неровности стола сквозь тонкую пожелтевшую бумагу фирменного бланка. Газету никто не подложил, газет в доме не водилось, да и не до того было. Фельдшер торопился на автобус, который ходил два раза в неделю от ближайшей железнодорожной станции, объезжая все деревни и развозя письма, если они приходили, хлеб и немногочисленных пассажиров. Покойник еще лежал на кровати с закрытыми глазами и подвязанной челюстью, вдова причитала, никак не могла собраться с силами, чтобы встать, заняться необходимыми приготовлениями, все повторяла, как заведенная:

- Что же ты наделал, ведь на самый сенокос, не мог до сентября подождать!

Немногочисленные деревенские соседи, большею частью безвозрастные бабки, выстроились вдоль ограды, нимало не смущаясь своим любопытством, но не проходя в дом. Вся трудоспособная часть населения с раннего утра отправилась на сенокос. Но вот бабки зашептались, в их рядах возникло оживление, легкое кружение вокруг невидимого из окна центра, и в дом быстро, но бесшумно вошла нестарая еще женщина, подошла к хозяйке, обняла, тотчас заговорила:

- Клавдея, надо пойти к ней, сама подумай, нету у тебя выхода, не корову же резать, в самом-то деле. А одной тебе нипочем не управиться.

- Так ведь грех на душу брать страшно!

- Грехом больше, - махнула вновь прибывшая и тут заметила меня, перешла на шепот. Переговоры завершились успешно, потому что хозяйка, потуже повязав платок и упрямо наклонив голову, направилась к дверям, сопровождаемая гостьей, видно, своей родственницей, очень похожи были женщины, на ходу вспомнила что-то, обернулась ко мне:

- Ты посиди пока в избе, да соседей-то не пускай, не говори ничего соседям-то. Да не бойся ничего, мы скоро воротимся. Двери, слышь, не открывай, ни одну, если по нужде захочешь, потерпи маленько, не открывай дверей-то, нельзя пока.

Вернулись они довольно быстро, но еще до их возвращения я увидел, что группу наблюдающих за домом старух как корова языком слизнула, раз - и нет никого у ограды. С собой они привели третью женщину, одетую и повязанную как-то уж совсем по-деревенски: в глухое платье чуть не домотканого холста и платок, закрученный на манер кики. На прочих жителях попадались порой кримпленовые кофты, болониевые куртки вместо ватников, газовые платочки и прочее, явно доставшееся им от живущих в городе детей или внуков, которые снабжали родственников вышедшими из моды у них в городе вещами.

Незнакомка пристально посмотрела на меня, и мне сразу расхотелось раздумывать над ее нарядом, даже совестно сделалось.

- Давай-ка, милок, помоги, Клавдее-то нельзя, - приказала она, и мы с первой гостьей (я решил, что она сестра хозяйки) подошли к покойнику, за руки, за ноги, совершенно уже холодные, переложили его на стол, хотя колдунья, а кто еще, как не колдунья, не сказала нам, что именно надо делать. Все делалось само собой. Стоило ей приказать, и в руку прыгал неведомо кем поданный стакан, а в другую - ребристая бутыль. Колдунья развязала платок, поддерживающий нижнюю челюсть покойника, и принялась ходить вокруг стола противосолонь, против часовой стрелки, хозяйка ступала за ней. Сперва они приговаривали тихонечко, одна за другой, и каждый раз проходя слева от головы лежащего колдунья мазала ему губы жидкостью из бутыли. Потом колдунья заговорила громче, так что уже можно стало разобрать нечто похожее на традиционный заговор с упоминанием острова Буяна и Алатырь камня, но обильно перемежала традиционные слова ненормативной лексикой, которую я ошибочно полагал не используемой, не принятой к употреблению в столь заброшенных деревнях. Хозяйка меж тем костерила мужа как могла, упирая на то, что он оставил ее без помощи в самую горячую пору, подвел, ишь чего удумал, не потерпел до сентября. Женщины ходили все быстрей, ругались громче и энергичней, вдруг явственный стон донесся до моих ушей. Не веря своим глазам, я увидел, как шевельнулась левая кисть покойного, приоткрылись глаза. Колдунья подхватила хозяина за плечи, помогла сесть, все еще на столе; поднесла к его обескровленным губам наполненный стакан, приговаривая, как похмельному: - Поправься, поправься.

Жена продолжала ругать мужа на чем свет стоит. Хозяин, скорее неживой, чем живой, сполз со стола с их помощью, потер грудь, проговорил: - Ох, тошно-то как, плохо как, - в очередной раз протяжно застонал. Женщины заставили его немного походить, жена все убеждала дождаться сентября, а там, дескать, как знаешь, а колдунья продолжала выпаивать ему почти наполовину опустевший стакан. Понемногу на лицо хозяина вернулась бледность вместо запавших зеленоватых теней, глаза его принялись закрываться, теперь уж сонно; женщины уложили его на постелю, колдунья вылила на едва порозовевшие губы последние капли своего снадобья.

Меня тоже неудержимо потянуло в сон, несмотря на ранний, ну как ранний - обеденный, час. Я поднялся к себе, лег и проспал до следующего утра. Ранним утром выглянув в узкое окошечко, увидел хозяйку, несущую на правом плече две косы, а в руке беленький узелок и хозяина, с явным усилием бредущего следом. Домой в тот день они вернулись прежде прочих, хозяин был еще слаб и плох, но через пару дней оклемался вполне и косил исправно.

В первый же день, как хозяева ушли, на двор шмыгнула опрятная старуха в кокетливом передничке из тех, что раньше носили старшеклассницы в школе и, заговорщически подмигнув, прошамкала: - Ну что, оживел сам-то? Видели, как Она приходила.