Ход королевы - Тевис Уолтер

Она попыталась вообразить на потолке сразу двенадцать шахматных досок, выставленных в ряд, но сумела отчетливо разглядеть только пять. Развернула их к себе черными фигурами, предоставив играть белыми старшеклассникам, и когда те пошли пешкой на четвертое поле короля, она ответила каждому сицилианской защитой. Оказалось, ей вполне под силу играть пять партий сразу – пока она сосредоточена на одной доске, остальные спокойно ждут ее внимания.

От стола дежурных в конце коридора опять доносились голоса. Бет услышала вопрос: «Который час?» И ответ: «Два двадцать». Мать в таких случаях говорила: «Время детское», – и Бет продолжила игру, удерживая в воображении сразу пять шахматных досок. О таблетках в кармане она забыла.

На следующее утро мистер Фергюссен, как обычно, протянул ей бумажный стаканчик, но когда Бет в него заглянула, на донышке оказались только две пилюли – оранжевые витаминки, и больше ничего. Она посмотрела вверх на мистера Фергюссена через окошко в двери аптеки.

– Всё, – отрезал он. – Следующий.

Бет не сдвинулась с места, хотя девочка, стоявшая за ней в очереди, толкнула ее в спину.

– А где зеленая? – спросила Бет.

– Зеленых больше не будет, – сказал мистер Фергюссен.

Бет поднялась на цыпочки и заглянула в окошко. Позади мистера Фергюссена стояла огромная стеклянная банка, на треть заполненная зелеными таблетками, похожими на маленькие конфеты-драже. Их там, наверное, было несколько сотен.

– Вот же они, – показала пальцем Бет.

– Мы от них отказались в соответствии с новым законом, – пояснил мистер Фергюссен. – Теперь запрещено давать детям транквилизаторы.

– Эй, моя очередь, – буркнула Глэдис у нее за спиной.

Бет не шелохнулась. Открыла рот, но не сумела выговорить ни слова.

– Моя очередь получать витамины, – громче сказала Глэдис.

Иногда по ночам шахматные партии настолько ее захватывали, что потом удавалось заснуть без таблеток. Но в эту ночь ничего не вышло, Бет уже не могла думать о шахматах. У нее остались три зеленые пилюли в футляре для зубной щетки – последние. Несколько раз она решалась взять одну, но потом отказывалась от этого намерения.

– Я слыхала, ты готовишься выйти в люди, – сказала Джолин и хихикнула – не над Бет, а в ответ на какие-то свои мысли. – Будешь играть в шахматы при всем честном народе?

– Откуда ты знаешь? – спросила Бет.

Они опять оказались одни в раздевалке после волейбола. Во время игры грудь Джолин, почти незаметная в прошлом году, теперь ходила ходуном под спортивной майкой.

– Детка, я много чего знаю. Шахматы – это все равно что шашки, только фигуры скачут по доске как очумелые, да? Мой дядя Хуберт ими увлекается.

– Тебе про меня сказала миссис Дирдорфф?

– Я к этой чувырле и близко не подхожу. – Джолин доверительно улыбнулась: – От Фергюссена знаю. Он сказал, ты поедешь в старшую школу, в ту, что в самом центре города. Послезавтра.

Бет взглянула на нее с недоверием – у работников приюта не было принято откровенничать с воспитанниками.

– От Фергюссена?..

Джолин пододвинулась на скамье ближе и с серьезным видом сообщила:

– Мы с ним водим дружбу. Только не болтай здесь об этом, ага?

Бет кивнула.

Джолин отстранилась и принялась вытирать мокрую гриву белым спортивным полотенцем. После волейбола всегда можно было потянуть время, не спеша принять душ и переодеться перед уроками в классах.

Бет задумалась на секунду и хрипло проговорила:

– Джолин…

– А?

– Фергюссен дает тебе зеленые таблетки? Ну, лишние?

Джолин обратила к ней тяжелый взгляд, затем ее лицо смягчилось:

– Нет, детка. Я бы, конечно, не отказалась, но у них строгий учет, всё на контроле – что, кому да сколько. А теперь колеса вообще под запретом.

– Таблетки еще здесь. В большой банке.

– Да ну? Я не заметила. – Джолин пристально смотрела на Бет. – Мне показалось, ты в последнее время какая-то нервная. У тебя что, ломка?

Прошлой ночью Бет проглотила последнюю пилюлю.

– Не знаю, – сказала она.

– Вот увидишь – в ближайшие несколько дней тут будет полно неврастеников. – Джолин закончила вытирать волосы и выпрямилась.

Свет падал из окна у нее за спиной, и сейчас Джолин с буйной курчавой гривой и огромными глазами казалась прекрасной. А Бет, сидевшая рядом с ней на скамье, чувствовала себя уродиной. Бледной мелкой уродиной. Еще она испытывала страх – оттого что сегодня вечером придется лечь в постель без единой пилюли. За две прошедшие ночи ей удалось поспать от силы пару часов, и теперь глаза жгло, будто в них насыпали песок, а шея была мокрой от пота, хотя Бет только что приняла душ. Она не могла отделаться от мыслей о стеклянной банке у Фергюссена за плечом, на треть заполненной зелеными таблетками – футляр для зубной щетки можно было бы засыпать ими доверху сотни раз.

С того дня, как Бет привезли в «Метуэн», это была ее первая поездка на автомобиле. Она провела в приюте четырнадцать месяцев. Почти пятнадцать. Мать погибла в автомобиле – в таком же черном, как этот, потому что ей в глаз воткнулся острый обломок рулевого колеса. Об этом Бет рассказывала женщина с блокнотом, а Бет разглядывала родинку на ее щеке и молчала. Она тогда ничего не почувствовала. Женщина сообщила ей, что мамы «не стало» и что похороны состоятся через три дня в закрытом гробу. Бет знала, что такое «гроб» – в гробах спал Дракула. Папы «не стало» за год до аварии, потому что он вел «раздолбайскую жизнь», как объяснила мать.

Сейчас Бет сидела в машине рядом с большой, сильно робевшей девочкой по имени Ширли. Ширли занималась в шахматном клубе. Вел машину мистер Ганц. В животе Бет скрутился тугой ком и застрял где-то внутри мотком колючей проволоки. Она сидела стиснув коленки и смотрела прямо перед собой – в затылок мистеру Ганцу, на его полосатый воротничок, на машины и автобусы, едущие впереди и навстречу за лобовым стеклом.

Ширли попыталась завязать беседу:

– Ты умеешь разыгрывать королевский гамбит?

Бет кивнула – говорить боялась. Несколько ночей подряд она спала совсем мало, а этой ночью ей и вовсе не удалось заснуть. Она слышала, как Фергюссен болтал с дежурной, сидевшей за столиком в конце коридора, как они вместе смеялись. Смех Фергюссена – низкий, раскатистый – метался по коридору и лез под дверь в спальню, где Бет лежала, напряженная, одеревеневшая, на узкой кровати.

А днем случилось кое-что неожиданное. Когда они уже садились в машину, прибежала Джолин, окинула мистера Ганца лукавым взглядом и спросила: «Можно Бет на минутку?» Мистер Ганц разрешил. Джолин отвела ее в сторонку и протянула на ладони три зеленые таблетки. «Вот, детка, – сказала Джолин. – Мне кажется, это то, что тебе нужно», – и, поблагодарив мистера Ганца, поспешила в класс с учебником географии под мышкой.

Но проглотить таблетки не представлялось возможным. Они были здесь, под рукой, лежали прямо у нее в кармане, а Бет парализовал страх, в горле пересохло. Она знала, что может закинуть таблетки в рот и никто этого не заметит, но боялась. Скоро они приедут на место назначения. Голова шла кру́гом.

Машина остановилась у светофора – на другой стороне перекрестка стояла бензозаправка «Пьюар Ойл» с большой синей вывеской.

Бет откашлялась.

– Мне надо в туалет.

– Мы через десять минут уже приедем, – сказал мистер Ганц.

Она решительно помотала головой:

– Я не дотерплю.

Мистер Ганц пожал плечами и, когда загорелся зеленый свет, свернул к бензозаправке. Бет шмыгнула за дверь с табличкой «Ж» и заперлась. Помещение было грязное, с темными разводами на белом кафеле и расколотой раковиной. Открыв кран с холодной водой, Бет закинула в рот пилюли, набрала в горсть воды, хлебнула и проглотила. Почти сразу стало легче.

Классная комната оказалась просторной, с тремя черными досками на дальней стене. На той доске, что висела в центре, белым мелом было написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, БЕТ ХАРМОН!» – большими буквами. Над доской висели цветные фотографии президента Эйзенхауэра и вице-президента Никсона. Почти все парты из класса вынесли и поставили рядком в коридоре вдоль стены; оставшиеся сдвинули в дальний конец помещения. В центре стояли буквой «U» раскладные столы, на каждом уместилось по четыре картонные шахматные доски с зелеными и бежевыми квадратами и пластмассовыми фигурами. Железные стулья разместились внутри буквы «U» напротив черных фигур, при этом на стороне белых ни одного стула не было.