Синдикат - Макс Коллинз

Сегодня я сообщил лейтенанту, что ухожу, и попытался сдать ему свой значок, но он его не взял. Послал меня поговорить с шефом сыщиков, который отослал меня в Сити-Холл, где меня отговаривал сам шеф, и он, как и все предыдущие, не захотел взять у меня значок. Не взял и заместитель комиссара. Он сказал мне, что значок я должен отдать лично комиссару.

Офис комиссара соседствовал с офисом мэра Сермэка, но туда дверь была закрыта. Было уже около полчетвертого, а я пытался сдать свой значок сыщика с девяти утра.

Большая приемная, где за столом сидел секретарь, была заполнена обычными гражданами с их проблемами; ни один из них не претендовал на личную встречу с комиссаром. В приемную вышел один из помощников комиссара и, не взглянув на посетителей, сидящих и толпящихся вокруг, подошел к секретарю со стопкой дорожных билетов, которые нужно было отметить. Тот взял их без единого слова, мягко улыбнувшись и убрав в коробку из-под манильских сигар, которая и без того была уже переполнена, и которую он потом спрятал в отделение для бумаг в письменном столе.

Секретарь, увидев меня, посмотрел вопросительно.

– Я – Геллер, – сказал я.

Секретарь заглянул в свои бумаги и указал мне на дверь справа от него, куда я и вошел.

Передняя была меньше, чем приемная, зато забита «шишками» – окружными прокурорами, залоговыми поручителями, среди них оказалось и несколько копов из начальства, включая моего лейтенанта, который, заметив меня, подозвал и прошептал:

– Пройди туда.

Перед столом комиссара сидело четыре репортера; комната была серой, и комиссар тоже был каким-то серым: волосы, глаза, одежда с единственно выделявшимся синим галстуком.

Он общался с репортерами дневных новостей, но о чем они говорили, я узнать не успел, так как, увидев меня, комиссар остановился на полуслове.

– Джентльмены, – обратился он к репортерам, – я вынужден прерваться... у меня оперативное совещание.

Оперативное совещание (та «кухня», с которой начиналась вся деятельность полицейского департамента города) было укомплектовано из числа наиболее опытных сотрудников. Я себя к ним не относил, однако начинал догадываться, что наша встреча не случайна.

Пожимая плечами, те поднялись. Первым, кто повернулся мне навстречу, был Дэйвис из «Новостей», который разговаривал со мной несколько раз по делу Лингла.

– Ну, – усмехнулся он, – вот и наш герой.

У Дэйвиса была очень большая голова на очень маленьком туловище. На нем были коричневый костюм и серая шляпа – этот парень явно пренебрегал даже намеком на вкус.

– Когда ты собираешься рассказать обо всем прессе, Геллер?

– Подожду, пока в Чикаго не вернется Бен Хэхт, – ответил я. – С тех пор, как он уехал, местная журналистика в упадке.

Дэйвис весело усмехнулся; другие не знали меня в лицо, но Дэйвис назвал мою фамилию, и они все поняли. Тем не менее, когда Дэйвис направился к выходу, оставив эту тему без продолжения, все последовали за ним. У меня было предчувствие, что они будут ждать, когда я выйду... во всяком случае, Дэйвис.

Я стоял перед столом комиссара. Он не поднялся, хотя и указал жестом на один из четырех освободившихся стульев; улыбка была похожа на лопнувший пластырь.

– Мы гордимся вами. Геллер, – сказал он. – Его Честь и я. Департамент. Город.

– Здесь явное преувеличение. – И я положил свой значок ему на стол.

Он это проигнорировал.

– Вы будете удостоены официальной благодарности. Завтра утром в офисе Его Чести состоится церемония. Вы сможете присутствовать?

– Я пока ничего не планировал.

Комиссар улыбнулся пощедрее: улыбка не имела никакого отношения даже к простой любезности. Его руки, сложенные на столе как будто для молитвы, одновременно, казалось, кого-то душили.

– Какая глупость с вашей стороны теперь покидать нас, – медленно произнес он, косясь на полицейский значок на своем столе.

– Я не покидаю, – ответил я, – я бросаю эту работу.

– Но это вообще нелепо. Вы – герой. Геллер. Департамент награждает и вас, и сержантов Лэнга и Миллера премией за доблестную службу. Городской совет только сегодня проголосовал за то, чтобы вам, всем троим, объявить благодарность как героям. Мэр публично назвал вас человеком, принесшим дополнительные очки в главной победе в войне с преступностью.

– Ну да, да, конечно, это было еще то представление. Но при этом меня дважды отымели.

Комиссара передернуло. Услышать подобное выражение в собственном кабинете, да еще и от подчиненного... Шел 1939 год, и школьники пока еще не употребляли слово «fuck» за обеденным столом. В это тихое и пристойное время подобное повергало большинство людей в шок.

– Каким же образом? – спросил он, беря себя в руки ради сохранения собственного достоинства.

– Первое – я кого-то убил, а я не собирался убивать кого бы то ни было вчера после обеда. Возьмем того парнишку. Оказывается, никто не имеет к нему ну никакого отношения... Парни Нитти сказали, что родни у него в городе нет. Объявили, что он сирота без роду, без племени. И это еще не все. Они даже тело его не востребовали. Дело переходит в другую плоскость – безобидный, случайно подстреленный юнец. Только вот уложил его там именно я. И мне это не нравится.

Улыбка тут же исчезла: ее место заняла прямая жесткая линия поджатых губ.

– Понимаю, – сказал комиссар. – Ну что ж, в другой раз будете осмотрительнее, не таким самоуверенным.

– Правильно. Я помог кое-что прикрыть, и это может принести мне деньги и продвижение по службе. Но недавно я решил, что есть грань, которую я больше не переступлю. А Миллер и Лэнг заставили меня вчера ее нарушить.

– Вы говорили, что...

– Что?

– Вы сказали о двух моментах, беспокоящих вас. Какой второй?

– А-а. – Я улыбнулся. – Нитти. Мы вчера поднялись туда, чтобы его убить. Я об этом не знал, но мы туда пришли именно за этим. А он нас всех обдурил. Он не умер. Сейчас он в госпитале, и похоже на то, что он выкарабкается.

Нитти поместили в госпиталь при тюрьме Брайдвел, но его тесть, доктор Гаэтано Ронга, перевез его в госпиталь на Джефферсон-парк, где он работал терапевтом. Ронга уже сделал заявление, что Нитти выживет, чем пресек непредвиденные осложнения.

Комиссар встал – он оказался не больно-то высоким.

– Ваши голословные утверждения беспочвенны. Считалось, что по этому адресу на Уэкер-Ла-Саль находится штаб-квартира банды Капоне, во главе которой сейчас стоит Фрэнк Нитти.

– Там была только комната с телеграфом.

– Нелегальный азартный притон, да. И в ходе вашего рейда Фрэнк Нитти применил оружие. Я почувствовал, что начинаю закипать.

– Это все сказки.

– А вот это держите при себе, – заметил комиссар дрожащим голосом. Что это? Гнев? Похоже, страх.

– Ладно, – согласился я.

Я повернулся и пошел к двери.

– Вы что-то забыли.

Я оглянулся: комиссар показал на значок, который я положил ему на стол.

– Нет, не забыл, – отрезал я и вышел.

– Да что тебя беспокоит? – допытывался Барни. – То, что убил какого-то невинного парнишку?

Я отхлебнул пива:

– Кто может утверждать, что он невинный? Это неважно. Видишь ли, я ношу эту проклятую штуку, – тут я похлопал себя под рукой, где была моя пушка, – которой отец вышиб себе мозги. Всякий раз, когда вынимаю ее из упряжки, то вспоминаю об этом и не могу беззаботно ею пользоваться. И тем не менее вчера я применил ее.

– Да, – с понимающим видом сказал он. – Не можешь ты делать это с легким сердцем.

– Вот именно, – улыбнулся я.

– И куда же ты отсюда пойдешь?

– В свои апартаменты. Куда же еще?

– Да нет, я имею в виду, чем ты теперь займешься?

– У меня есть только одно занятие – быть полицейским...

Миллион раз мы с Барни толковали об этом: как только уйду из полиции, сразу же открою собственное агентство. Об этом я говорил еще с одним моим другом, Элиотом. Тот одобрил, сказав, что поможет наладить бизнес. Но мне это всегда казалось несбыточной мечтой.

Барни поднялся и, весело улыбнувшись, поманил меня пальцем.

– Пойдем-ка со мной.

Я, не торопясь, допивал свое пиво, не желая никуда идти.

Ухватив меня за рукав, он тянул до тех пор, пока я не поднялся и не пошел за ним через весь зал на улицу, где снег перестал валить, а город притих. Между этим заведением и следующей дверью в ломбард была еще одна дверь. Найдя ключи, Барни открыл дверь. По узкой лестнице мы поднялись на четвертый этаж его дома. Тут находились несколько небольших контор, по большей части импорт-экспорт, несколько недорогих врачей и юристов. Ничего интересного... Деревянные полы, деревянные стены, двери из матового стекла.

В конце холла этаж заканчивался тупиковой дверью, на которой не было таблички с именем. Барни снова нырнул за ключами и открыл дверь.

Я вошел за ним.

Это была довольно большая контора почти без мебели, кремовые стены, поцарапанный дубовый стол у окна; кушетка, обитая коричневой кожей и местами заклеенная лентой того же цвета, несколько стульев с прямыми спинками и один, немножко поудобнее, перед столом. Прямо за окнами проходила подземка – типичный пейзаж Чикаго.