Под покровом небес - Евгений Сергеевич Калачев

Вовка брал с собой тонкое одеяло, стелил его на сено, чтобы не кололось, раскрывал учебник алгебры на нужном параграфе, ложился и начинал постигать не постигнутые в школе упражнения, формулы и прочую кладезь знаний, которые, как ему казалось, никогда в жизни не пригодятся. Было сложно сосредоточиться на таких сложных материях, и любая муха, пролетевшая мимо, могла сбить с учебного процесса. Но на сеновале было хорошо. И Вовка вникал в сложный предмет, а когда мозг уставал, просто лежал на спине, смотрел в потолок, осторожно мечтая, что скоро окажется дома. Но эту мечту он гнал от себя прочь, потому что вслед за ней появлялось щемящее чувство — он наскучался по своему дому, по родителям, по Самуру, по Большой реке, по Большому хребту, по тайге. И ему становилось невмоготу, и появлялось еле преодолимое желание — немедленно уехать в Таежную.

Накануне экзамена к тете Зине пришла Любаша. Она добросовестно, как большинство девушек, училась в течение всего учебного года, да и к экзаменам готовилась не в последний день, поэтому немного повторив предмет с утра, она решила развеяться и попроведовать Вовку.

— Он на сеновале, зубрит с утра, — улыбаясь, сказала тетя Зина. Она знала Любу с самого рождения, видела, как она растет. Поэтому, окинув внимательным взглядом гостью, подумала: «Совсем стала взрослой девушка». И, когда Люба уже входила в открытые ворота сеновала, добавила: — Через полчаса будет готов борщ. Я вас позову.

— Спасибо, тетя Зина, но я сыта, — сказала, обернувшись, Люба.

— Зато Вовка от этой алгебры голоден, как волк, наверное, — засмеялась тетя Зина.

Вовка, услышав разговор, откинул учебник, на четвереньках подошел к лестнице на сеновал, протянул Любаше руку. И ему вдруг стало все равно: сдаст он или завалит этот экзамен? И вообще, получит ли он аттестат о восьмилетнем образовании? У него была Любаша! У него будет скорая встреча с тем, что он больше всего любит! И настроение у него от этих мыслей стало веселым.

Он плавным, но сильным движением подхватил Любашу, бережно, но все-таки бросил ее плашмя на одеяло. Засмеялся. Любаша от неожиданности возмутилась:

— Да ты чего?! — шлепнула его ладонью по плечу. И сама непонятно чему рассмеялась. Они начали обмениваться шутливыми шлепками. Вовка поддавался, уворачивался, Любаша схватила его за запястья рук, прижала его своим телом. Сквозь тонкую материю платья Вовка почувствовал упругую девичью грудь, набухшие соски, разгоряченное девичье тело, чувствовал на своем лице ее прерывистое дыхание. Любашины губы были совсем рядом с его губами, и он нежно их поцеловал. И этот поцелуй был уже не таким целомудренным, какими они обменивались по дороге домой из школы. Когда поцелуй, длившийся счастливую вечность, прервался, Любаша сама поцеловала Вовку. И было в этом поцелуе столько доверия, столько откровенной любви, что Вовка полностью растворился в нем, забыв о себе, о времени, обо всем на свете.

— Борщ готов! — вернуло их на грешную землю.

Они спустились с сеновала. Тетя Зина, взглянув на их раскрасневшиеся лица, на лучившиеся любовным светом глаза, деликатно отвела взгляд.

«Вот оно — счастье!» — подумала она и, приотстав, поплевала через плечо, потом незаметно перекрестила Вовку с Любашей.

— Храни вас Господь!

3

Когда гудение отъезжающей машины стихло вдали, на Лукича, словно запоздавший осенний лист, плавно опустилось чувство одиночества. Лукич оглянулся по сторонам, немного постоял, прислушиваясь к тишине, — даже собаки перестали лаять, взглянул на серое небо с низко плывущими облаками — подумал: скоро пойдет первый снег. Пообвыкнув к забытому ощущению — последний раз в тайге он был почти два месяца назад, Лукич подошел к мешкам, взял нож, вытащил его из ножен, взглянул на острый заточенный конец, провел ногтем по лезвию, которое он точил накануне вечером. «Не бритва, конечно, но сойдет», — удовлетворенно подумал Лукич. Опять взглянул на небо и заспешил, засобирался: расстегнул широкий ремень, державший стеганые толстые штаны, продернул его в ножны, застегнул ремень; снял чехол с карабина, сунул чехол в мешок. Достал обойму патронов 7,62 калибра, зарядил карабин. Один патрон загнал затвором в ствол, плавно, придерживая двумя пальцами, спустил ударный механизм — страховка от случайного выстрела, надел карабин за спину, перекинув ремень через голову; расчехлил мелкокалиберную винтовку, из пятидесятиштучной пачки достал один патрон 5,6 калибра, клацнул затвором, вставил патрон, вогнал его затвором в ствол, перекинул ремень винтовки через голову — получилось крест-накрест с карабином. Огнестрельное оружие за спиной стесняло движение, но придавало обычную уверенность.

Собаки опять залаяли где-то вдали. Лукич, сгибая ноги в коленях и немного наклоняясь вперед, взял мешок с сухарями — он был самым легким из всех, — секунду подумав, разместил его под левую мышку. Второй — потяжелее — обхватил правой рукой и мягко, бесшумно ступая по еле заметной тропке, идущей вдоль заросшего, еле различимого следа от гусеничного трактора, зашагал в гору. Гора была пологой, но все же горой, и с непривычки Лукич быстро выдохся. Пройдя шагов сто, он опустил мешки на желтую траву, привычно сунул руку в карман телогрейки за папиросами. Пачка беломора была новой, нераскупоренной, и Лукич вспомнил, что утром обещал себе, что не закурит, пока не доберется до избушки.

Собаки уже лаяли где-то на той стороне речки. Там была влажная низина — кабанье место — кабаны там любили рылами добывать сочные коренья, а чуть повыше, у подножия высокой крутой горы, обитали колонки.

Лукич не стал звать собак, набегаются — сами придут, а пошел назад за оставшимися мешками.

Так, делая ходку за ходкой, перетаскивая все мешки сначала до одного места, потом до другого, примерно за полтора часа Лукич поднялся на пологий перевал, где решил немного передохнуть. На этом перевале когда-то, несколько десятилетий назад, заканчивались лесоразработки, а проще — лесоповал. За десятилетия тайга затянула нанесенные ей раны, земля покрылась молодой ровной и уже высокой порослью из лиственниц, елей и кедров. Густая поросль равномерно покрывала обе стороны пологой горы, сам перевал шириной метров двести в этом месте и по всей длине горы, уходящей к главному хребту, высшей точкой которого была лысая гора. Поросль на перевале росла островками: островок елей, островок жмущихся друг к другу кедров, а между ними — лиственницы. И если бы не лиственницы с поредевшими, полуосыпавшимися желтыми кронами, глазу невозможно было бы проникнуть сквозь густую зеленую в любое время года плотную завесу ельника и кедрача, проникнуть вдаль, чтобы увидеть и лысую вершину, и заболоченную низину, через которую предстояло идти Лукичу к высокому и крутому