Главы романа - Герман Занадворов

Видя, что Павел заглядывается на борщ, утешила:

— Погоди, человек! Будет срок — и борщу и вареников тебе наварю.

Павел креп. Боли в желудке, которые мучили его в первые дни после лагерной голодовки, затихли. Рана на ноге очистилась. Глаза, спрятанные в глубокие впадины, поднялись, — к ним вернулся прежний блеск.

Каждое новое утро он встречал более бодрым, сильным, чем был накануне. Он возвращался к жизни, и клетки его мозга, и капли его крови пульсировали, радуясь и торжествуя. Хотелось бесконечно смотреть, слушать, двигаться. Все вокруг было драгоценным, полным, знакомым. Никогда еще солнечные лучи не были так теплы, сверкающи, как те, что ворвались утром в хату бабки Илыны. Они текли по лицу, будто пахучий, золотой теплый мед. Они текли, и все вокруг становилось небывало-красивым... А маленькое окно, в которое они проникали! Там вечно двигалась многоцветная чеканная осенняя листва. Там жужжали пчелы, гомонили воробьи... Когда открывалась дверь, оттуда врывался воздух прохладный, как ключевая вода, и хата наполнялась запахами опавшей листвы, дозревающих антоновок, влажной осенней земли.

Но ничто так не радовало, как две женщины, что были возле. Если бы не плен, не странное стечение обстоятельств, может, он не узнал бы никогда, сколько сердечности способна подарить чужая старая женщина чужому, попавшему в беду человеку. Должно быть, весь запас материнской любви, предназначенной троим разбросанным по свету сыновьям, отдавала бабка Илына Павлу. Она не ждала благодарности. Да и чем, кроме простого «спасибо», мог благодарить ее пленный.

Павел просил:

— Не хлопочите так, бабка Илына! Чем я вам отплачу за все?

— Молчи, дытыно, молчи! Одужаешь, пойдешь до дому, и не надо мне краще отплаты. Может, моих сынов тоже добрые люди кормят да греют.

Старуха торопливо смахивала слезу с внезапно покрасневших век.

Суровость, которой начал было учиться Павел, таяла. К горлу подкатывался теплый, щекочущий комок. Ему приходилось закусывать губы, чтобы сдержаться.

Но волнение проходило. Павел вновь купался в теплом, ласковом мирке, куда занесла его Наташа и счастливый случай. Может быть, мирок казался особенно теплым потому, что в нем была эта девушка. Или она — его маленький спаситель, не то женщина, не то ребенок — была особенно ласковой, любящей потому, что все прекрасно, когда возвращаешься к жизни.

Едва Павел стал подниматься, перед ним все настойчивее начал возникать вопрос:

— Что же дальше?

Он знал только один ответ:

— Будем пробираться к своим.

Но где свои? Бабка Илына заменяла Информбюро. Она приносила из села туманные безотрадные вести. Говорили, будто Москва сгорела дотла, немцы дошли до Урала. Такого не могло произойти, такому Павел не мог поверить. Но все же, пусть ничтожный, процент правды был в болтовне. Должно быть, Красная Армия продолжала отступать. Может, до нее километров пятьсот. Все же надо попытаться.

Пришел вечер, когда Павел заставил себя наконец сказать Наташе:

— Пора потихоньку собираться.

Испуганные, мгновенно потемневшие глаза поднялись на него:

— Куда?

— Надо пробираться к своим.

Голос Наташи дрожит, как у ребенка, начинающего плакать.

— Куда?

— Примерно на восток.

— Вы же не сможете.

— Я завтра попробую.

— Хорошо. Я тоже.

— Зачем?

Наташа поднимает голову, смотрит прямо на Павла. Побелевшие губы сжаты неожиданно твердо.

— Если вы пойдете, я тоже. Я не оставлю.

Что он может ответить? Он откладывает ответ до завтра, когда убедится в своих силах.

Завтра решило за Павла. Он попытался пройти до ближнего хутора. Вернулся мрачный и молчаливый. Пока он сидел в хате да бродил по двору, он мог думать, что вернулись прежние силы, что сможет одолеть триста-четыреста километров до фронта.

Он прошел километров пять — не больше. И кое-как прибрел назад. Он не годился ни к черту! Собственное тело предало его, предало, когда больше всего в жизни нужны силы и выносливость. Что он без них? Тот же пленный с одной разницей: вокруг нет забора из колючей проволоки. Впрочем, при таком положении забора не нужно. Далеко он не удерет.

Павел иронически усмехнулся.

Сколько он ни думал, сколько ни перебирал вариантов — убеждался, что Наташа, уговаривающая идти в Криничную, была права. Восемьдесят километров он как-нибудь одолеет. Правда, жить там рискованно: какой-нибудь железнодорожник может увидеть. Зато в Криничной он сможет сделать больше, чем в незнакомом селе. А риск? Сидеть здесь тоже небезопасно. Радуйся, Наташа, мы поворачиваем в Криничную. Но если б ты знала, девочка, как тяжело уходить от своих.

— Идите, идите. Пришел час. Дай тебя обниму, сыночку.

И вот уже позади у околицы прислонившаяся к плетню старушка. Уже обсохли слезы. Прощай, родная! Великое спасибо тебе. Спасибо людям, что среди них есть такие.

Опять перед Павлом дорога осени сорок первого года.

Невеселая дорога. Обрывки документов и, для кого-то дорогих, обрывки женских, детских фотографий. Цветистые клочки денег. Обожженные скелеты машин. Вороны на вспученных конских животах.

Пустынная дорога! На ней почти не встретишь селян. Изредка, заставляя напрячься, сжать зубы, профурчит немецкий грузовик. И опять парами, поодиночке бредут усталые, изможденные мужчины.

— До села близко, товарищ?

— Недалеко. Да лучше обойди. Там немцев до черта.

— Из лагеря тоже?

— Из лагеря.

Холодно. И дождь, дождь. На каждой ноге по пуду грязи. Попробуй, тащи ее столько.

— Садись, товарищ. У тебя есть закурить? Бумажки нет? Ничего. Завернем кукурудзыня.

— Где наши, не чул?

— Нет, а что?

— Да вот догнать хочу. Где-нибудь да есть.

— А вот мне не дойти.

— Ну, прощай.

— Прощай. Счастливо.

Какой он в самом деле счастливый.

Мрачная дорога. На запад — к немцам, в пасть зверя. Кто знает, к чему придешь? Уже теперь приходится учиться молчать. Сытый дядько, пуская на ночь, усмехается: «Верно из-за Днепра? Чего ж удирали?» В местечках, напоминая читанное о Варфоломеевской ночи, меловые кресты по дверям домов. Почему? Евреев бьют...

— Сколько еще до Криничной, Наташа?

— Ты устал? Километров сорок.

— Далеконько. Ведь мы с тобой делаем не больше десяти в сутки.

Страшная дорога. Хорошо, что есть Наташа. Все-таки легче.

Жидкая грязь. Дождь, не переставая, клюет лужи. Одна неотвязная мысль идет рядом, как тень: почему случилось такое? Неужели немцы в самом деле непобедимы? Кто виноват и что делать теперь?

Куда ты приведешь меня, дорога?

Примечания

{1}Подор — политотдел дороги.