Дитя среди чужих - Филип Фракасси

class="p1">Именно эту страницу он и искал. Со сложенной и приклеенной скотчем газетной вырезкой. Печальная история о мужчине и его сыне, которых сбил пьяный придурок за рулем автобуса. Но ребенок… ребенок выжил. Он был в коме, но очнулся. Каким-то чудесным образом выкарабкался. И по воле судьбы у парня был крутой дядя-юрист, который тайком подал в суд на автобусную компанию. Все ожидали большого судебного разбирательства, но все решилось быстро, и на это Кэди обратил внимание. Его глаза в сотый раз пробежались по статье, пока он не наткнулся на слова, эти волшебные слова:

Решено во внесудебном порядке. Сумма компенсации не разглашается.

Кэди улыбнулся, потому что знал сумму. Еще как. «Внатуре», как говорили в тюряге. До хрена. Чек, который собьет с ног любого. Ему сказали, там больше двух миллионов. И все это одному ребенку за то, что его сраный отец встал перед автобусом, которым управлял пьяный мужик.

Под вырезкой было еще несколько имен. И контактов. Некоторые были потенциальными кандидатами. Других он вычеркнул.

Но пришло время осуществить план, и ему нужна будет помощь. Надежная помощь. Он просмотрел имена, быстро прокрутив все в голове, прокладывая маршруты, обдумывая пути к головокружительному успеху.

Сначала о главном. Это долгая игра. И ее нужно начать уже сейчас. Нельзя терять времени. Не сейчас. Как только первый шаг будет улажен, он начнет звонить, назначать встречи, собирать команду. Джим перевернул вырезку и нашел другое имя. Ткнул в него пальцем.

Первый шаг.

Будет легко. Как в шахматной партии, в которой он продумал все ходы. Слегка изменить личность, подделать документы, получить правильные рекомендации. Самое главное – знакомство. Но по сравнению со всем остальным, это самая легкая часть.

Немного насилия для начала. Маленькое убийство, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

Кэди покачал головой. Боже, какие же люди тупые.

Он постучал пальцем по стойке. Появилось еще виски, а потом исчезло.

Джим встал, закрыл блокнот, бросил двадцать баксов. Вероятно, счет вышел побольше, но с него не брали плату. Двадцатка – это всего лишь чаевые.

– Уходишь? – спросил из-за стойки беложопый длинноволосый бабуин в огромных очках. Но здесь его все называли Адольф.

– Да. Пойду наверх, переоденусь, а потом выйду. Пойду к твоему брату.

Адольф кивнул и рассеянно наблюдал, как его единственный клиент выходит за дверь и направляется к лестнице, ведущей в маленькую квартирку на втором этаже. О которой он не говорил. Никому. Никогда.

– Удачи.

Кэди кивнул, закрывая дверь. Душная жара Сан-Диего ударила в лицо, когда он ступил на тротуар. Он натянуто улыбнулся, отлично понимая, что удача тут ни при чем.

8

– Генри, сынок, ты меня слышишь?

Генри слышал. Голос папы.

Папа вернулся.

У него болело горло, и он смертельно устал, но он был рад тому, что трубку вытащили, и теперь он мог пососать кусочки холодного льда.

Вскоре после того, как он проснулся, многих анализов, ряда вопросов, а потом новых анализов, Генри устал и снова заснул. Однако на этот раз это сон был другим. Нормальным, с картинками из подсознания, а не с теми, что затрагивали его бессмертную душу.

– Генри? – снова повторил папа, но мальчик, потерявшись в тех снах, не мог ответить. Сон его не отпускал.

Издалека к нему бежала собака, и ему ужасно хотелось ее погладить. Когда та подошла ближе, он заметил, что у собаки текут слюни. Длинные струйки белой пены капали из открытого рта, как тонкие змеи. Оскаленные зубы были похожи не на игривую улыбку, а на голодное рычание. На злую улыбку. Генри протянул руку, в глубине души зная, что собака ее укусит, но все еще не в силах остановиться.

За собакой Генри увидел зеленый горизонт. Сотни деревьев. Лес.

И что-то еще. То, что скрывалось в тени высоких деревьев, то, что злило собаку, заставляло ее хотеть убивать. И все же Генри протягивал руку, его пальцы дрожали в предвкушении острой боли. Он услышал смех из-за деревьев, воздух вокруг него затрясся, а затем существо, смеющееся из тени, каким-то образом превратилось в собаку, и тогда она прыгнула.

Генри успел разглядеть, что у собаки желтые глаза, затем ее зубы вытянулись и отделились от собачьей головы, превратившись в ветви, что тянулись к нему по воздуху, как искривленные корни. Длинные темные пальцы обвились вокруг руки Генри, его предплечья, он все тянул, но никак не мог высвободиться. Похожие на веревки усики пробили кожу, обвились вокруг кости, впились в шею и поползли по горлу, прокололи нёбо, язык, щеки. Он попытался закричать…

– Генри?

Генри открыл глаза.

Он был в больничной палате. Папа стоял рядом с ним.

– Папочка? – сказал Генри и потянулся к знакомому лицу у своей кровати, приложил ладонь к заросшей щетиной щеке. Мальчик замер, кончики пальцев застыли на лице мужчины, пока Генри медленно вспоминал.

Папа крепко меня сжимал, рев автобуса, гудящие машины, крики, полет…

Лицо под маленькими пальцами изменялось в соответствии с тем, как прояснялось зрение, дымка сна растворялась, уступая место четким линиям реальности. Генри убрал руку, отдернул словно от огня. Это не было лицо его папы. Это был дядя Дэйв. У его кровати сидел дядя, потому что папа… папа…

– Где мой папа? – спросил Генри сиплым шепотом, горло все еще болело.

Дядя Дэйв повернулся, чтобы посмотреть на женщину, сидящую в ногах кровати. Генри проследил за его взглядом и узнал тетю Мэри. Она попыталась успокаивающе улыбнуться, но Генри показалось, что у нее вышло не очень.

– Генри, нам о многом нужно поговорить,– сказал дядя Дэйв.– Хорошая новость в том, что у тебя все очень хорошо. Дыхательную трубку вынули, ты восстанавливаешься. Врач говорит, худшее позади. Ты… ты очнулся почти неделю назад, и тебе еще придется тут задержаться, пока ты не станешь сильнее. Но мне кажется, пора нам поговорить о том, что произошло. Как тебе? Хочешь все обсудить?

Дэйв ждал ответа, но Генри мог только на него смотреть, пока его нижняя губа дрожала. Дэйв прокашлялся и продолжил.

– Многое из этого будет для тебя тяжело, и мы не будем торопиться, ладно?

Генри на мгновение задумался, и по его коже поползли мурашки. В его желудке будто кололись сосульки, и потом этот лед вышел наружу, на груди, руках, ногах и шее. Он зажмурился, когда почувствовал слезы, которые потекли по вискам.

Генри понимал, о чем хочет поговорить дядя Дэйв. Папы больше нет, как и мамы. Мальчик не открывал глаз, будто тьма могла защитить от боли, от правды одиночества. У него больше никого