Экстаз в изумрудах - Рене Бернард

— Здесь, на третьем этаже, вы будете проводить большую часть своего времени, — ответил Роуэн на ее неозвученный вопрос. — Выше располагаются комнаты прислуги и кладовые. Ваша комната находится рядом с лабораторией, вы довольно скоро оцените это удобство. Лаборатория, — он открыл тяжелую дубовую дверь в конце коридора и отступил в сторону, пропуская ее вперед, — моя гордость и радость.

Комната, построенная изначально как солярий, захватывала дух. Вся задняя стена состояла из сплошного окна — изысканной вязи кованого железа со вставками из прозрачного стекла, чтобы солнце могло освещать каждый уголок комнаты. Место столь почитаемых дамами плюшевых кресел для занятий вышиванием и столиков для написания писем занимали высокие рабочие столы и темные табуреты, создавая атмосферу настоящей научной лаборатории.

— Возможно, здесь немного сквозит, но я хорошо протапливаю помещение с помощью жаровен, так что надеюсь, что работать здесь вам будет комфортно.

— Надо же, у большинства людей есть оранжереи! — заметила она вслух, пробегая кончиками пальцев по гладкой поверхности рабочего стола.

Это так не походило на мрачные комнаты, которые использовал деревенский хирург. Он занимал небольшое кирпичное здание по соседству с кузней. Не слишком хороший пример для подражания.

Но это! О таком Гейл могла только мечтать. Чисто и просторно. Комната имела форму вытянутого прямоугольника с узким рабочим столом посредине. По стенам от пола до потолка тянулись полки со справочниками, коробками и всевозможными инструментами.

В высоком шкафу в углу стояли аккуратно подписанные склянки с порошками всех оттенков черного, кремового и белого, а также жестянки со смесями и химикалиями, о назначении которых Гейл могла лишь догадываться. Вдоль одной стены тянулась какая-та система из форсунок и мензурок с резиновыми трубками, соединяющими их со всевозможными сосудами, образуя единый комплекс неясного назначения.

«Пока неясного. Скоро я пойму, чем он тут занимается, и сама приму в этом участие! Возможно, даже помогу ему сделать какое-нибудь великое открытие…»

Она была в восхищении от всего увиденного, начиная от вязи тонких теней на деревянном полу, отбрасываемых кованым железом, и кончая девизом на латинском языке, вырезанным на дверном косяке. «Veritasvos liberabit».

— «Истина делает свободным», — тихо перевел он, усаживаясь за стол, чтобы она могла осмотреться. — Не слишком оригинально, но мой прапрадед любил классику.

— Мне кажется, она и сегодня не устарела.

— Да, конечно. Один мой одноклассник выражал шутливое сожаление, что истина не делает богаче или счастливее, и теперь каждый раз, когда я читаю изречение, то вспоминаю его лицо и задаюсь вопросом.

— Каким? Был ли он прав?

Роуэн покачал головой:

— О, я знаю, что он был прав. У меня не заняло много времени, чтобы понять, что лучшие философские мысли высказываются в десятилетнем возрасте, остальное — чушь.

Гейл с трудом подавила улыбку.

— Я этого не знала.

— Вероятно, потому что не тратили время на изучение философии.

Она согласно кивнула.

— Сомневаюсь, что вольнодумие найдет поощрение, если молодая леди не делает успехи в музыкальных занятиях.

Он рассмеялся:

— Полагаю, вы не станете развлекать персонал игрой на фортепиано.

Ее улыбка опередила решение не поддаваться обаянию учителя.

— Чтобы подвергнуться риску оказаться на ступеньках крыльца за нарушение покоя? Миссис Эванс потребует моего выдворения, если я спою хоть одну ноту, доктор Уэст. — Она решила увести разговор в сторону от обсуждения ее недостатков. — Что стало с вашим приятелем, юным философом?

— Он умер в то лето от лихорадки вместе со своими сестрами и родителями.

Слова прозвучали как простая констатация факта, без всякого выражения, но Гейл была уверена, что за ними скрывалось нечто большее, поскольку возникла неловкая пауза.

— А здесь, — он прошел к другой двери на противоположном конце комнаты и толкнул ее, чтобы Гейл могла осмотреться, — ваша комната. Изначально она, разумеется, не предназначалась для дамы, но здесь есть отдельный туалет, так что, думаю, вам будет удобно.

Гейл заглянула внутрь и с трудом удержалась от выражения разочарования. В отличие от прелестной гостевой комнаты внизу со стенами цвета топленого масла и мебелью из розового дерева эта спальня была совсем крошечной и аскетической. У стены стояла узкая железная кровать с белым ватным матрасом, рядом — маленький туалетный столик. Два окна с белыми занавесками не давали комнате утонуть в кромешной мгле. На полу не было ковров, а на стенах — украшений, кроме зеркала в раме и выцветшей гравюры, рекламирующей Всемирную выставку 1851 года.

— Она… очень миленькая.

— Посторонитесь! — перебила их миссис Эванс, вошедшая с узлом постельного белья и полотенец в руках. — Я тут кое-что принесла, чтобы сделать комнату для мисс уютнее.

Гейл тотчас ощутила значительное облегчение.

— Как это любезно с вашей стороны, миссис Эванс!

Миссис Эванс проворчала в ответ что-то нечленораздельное и бесцеремонно бросила узел на кровать.

— Позже кто-нибудь из лакеев принесет ваши вещи. Думаю, вы можете размещаться. Постель вы убираете сами. Грязное белье я забираю раз в неделю по понедельникам. Он должно быть собрано до завтрака. В понедельник после обеда будет приходить Флоренс, чтобы вытереть пыль и подмести. Личные услуги она не оказывает! Вам самой придется за собой ухаживать и поддерживать комнату в чистоте и порядке.

Тон миссис Эванс заставил Гейл прикусить губу, потому что она не привыкла, чтобы с ней разговаривали как с прислугой, и еще менее привыкла убирать постель и ухаживать за собой. Но рядом стоял Роуэн и смотрел так выжидающе, как будто знал, о чем она думает, и надеялся, что резкость миссис Эванс заставит Гейл взорваться.

«Если понадобится, буду спать на полу! И отсутствие обоев на стенах не заставит меня отступиться!»

— Благодарю, миссис Эванс. Пожалуйста, скажите Флоренс, что я постараюсь ее не напрягать.

Мягкость тона Гейл слегка сбила с экономки спесь. В дверях миссис Эванс повернулась.

— Вы… будете есть с прислугой или…

— Мисс Реншоу, — вмешался Роуэн, — будет обедать либо со мной на первом этаже, либо, что вероятнее, у себя в комнате. Боюсь, ей придется много заниматься, и, как вам известно, — он одарил экономку ослепительной улыбкой, превратив непоколебимую женщину в краснеющую девчонку, — если она будет ждать меня, чтобы обедать вместе, то умрет с голоду.

— Вы слишком много работаете, доктор!