Соленый ветер Ле Баркарес - Мила Дуглас

изваяния, наблюдая. Он не спешил на помощь. Не звал. Не выражал ни жалости, ни раздражения. Его лицо – непроницаемая маска в лучах солнца. Тень от кепки скрывала глаза. Одна рука была сжата в кулак за спиной. Манки сидел рядом, настороженно, ухо подрагивало.

Они просто смотрели. Фиксировали мое унижение. Мою агонию на песке. Свидетели полного краха. Свидетели того, как бездна внутри оказалась сильнее любой надежды. Хуже самой бездны был этот взгляд. Беспристрастный. Неумолимый. Приговор. Он видел все. Видел, как я сломалась.

Я опустила голову на горячий песок, закрыв глаза от стыда и бессилия. Гул моря смешивался с шумом в ушах и тиканьем моих призрачных мечтаний. Тень на песке, его тень, казалось, тянулась ко мне через все расстояние, безмолвная и всепонимающая.

Глава 6: Вызов из окна

Солнечный луч, теплый и навязчивый, уперся в страницу блокнота. Я сидела у распахнутого окна, спиной к комнате, лицом к бездне. Но не рисовала ее. Нет. Я пыталась поймать страх. Не морской пейзаж, а саму суть ужаса – черные, рваные мазки углем, клубящиеся в центре листа, как дым, как темная вода, затягивающая воронка. Рука двигалась сама собой, нервно, почти судорожно. Каждый штрих – напоминание о вчерашнем позоре на песке, о его непроницаемом лице, наблюдающем сверху. Стыд горел щеками.

Тень упала на страницу. Не от облака. От человека. Я вздрогнула, не оборачиваясь. Знакомое присутствие, тяжелое, молчаливое, заполнило пространство за моей спиной. Он стоял в проеме своей двери, которую теперь запирал с удвоенным усердием после моего вторжения.

Этьен мельком посмотрел на меня и хрипловатым голосом с едва уловимой, леденящей насмешкой произнес:

– Опять корчишься? Надоело смотреть, как ты бледнеешь от вида воды.

Слова ударили, как пощечина. Я сжала уголь в кулаке, чувствуя, как он крошится. Для него это всего лишь вода. Он сводил всю мою боль, весь ужас, все воспоминания о темноте и похоронах к… воде. Я медленно обернулась. Он опирался о косяк, руки в карманах рабочих брюк. Взгляд – не холодный, а… устало-раздражительный. Как будто мой страх был лично ему неудобен.

Мой голос дрогнул, но прозвучал громче, чем ожидала, с обидой и вызовом:

– Это не просто вода! И не ваше дело!

Он не шелохнулся. Только бровь чуть приподнялась – скептически, провокационно.

Этьен, отчеканивая каждое слово, сказал:

– Мое дело – смотреть на это каждый день? Нет. Так что?

Пауза.

Он выдержал мой взгляд, и в его глазах, обычно непроницаемых, вспыхнуло что-то острое, колючее. Вызов. Чистой воды.

– Боишься?

Это слово. Произнесенное им. С этой интонацией. Оно сожгло остатки осторожности. Гнев – на него, на себя, на море, на страх – смешался с отчаянием и той самой глупой решимостью, что привела меня сюда.

– Что я наделала? Этот молчаливый утес сейчас раздавит мою наглость…

Сердце колотилось так, что вот-вот вырвется, но гнев был сильнее страха – перед ним, перед бездной, перед собственной слабостью. «Живи. Отчаянно», – мамин шепот слился с его вызовом.

Я встала, блокнот упал на пол, уголь рассыпался черными звездочками. Голос звенел от нахлынувших эмоций – гнева, стыда, отчаянной надежды:

– Хорошо! Научите! Если вы такой знаток!

Тишина. Только гул моря в окно. Он не ожидал такого прыжка. Его взгляд скользнул по моему лицу – разгоряченному, решительному, – потом опустился на рассыпанный уголь, на упавший блокнот с нарисованной бездной. В уголке его рта дрогнуло. Не улыбка. Скорее… тень чего-то, что могло бы ею стать в другой жизни.

Манки, лежавший у его ног, тихо вильнул хвостом, глядя то на него, то на меня. Как будто одобрял начало спектакля.

А вечером были Большие фейерверки. Весь Баркарес, казалось, высыпал на набережную. Воздух гудел от смеха, музыки, предвкушения. Я стояла рядом с Этьеном, чувствуя себя неловким придатком. Он держался чуть в стороне, руки в карманах джинс, взгляд, устремленный куда-то поверх толпы. Манки остался дома. Никаких разговоров. Никаких объяснений. Просто:

– Фейерверки сегодня. Если не боишься толпы.

И мое ошалелое:

– Да!

И вот началось. Первый залп – ослепительно-золотой – разорвал ночное небо над морем. Толпа ахнула. Второй – багровый, как вино. Третий – изумрудный дождь. Я забыла обо всем. О страхе, о стыде, об его угрюмости рядом. Я смотрела вверх, рот открыт от детского восторга, сердце колотилось уже не от паники, а от чистой, искренней радости. Каждый новый взрыв красок смешивался с восторженным визгом, я хлопала в ладоши, не в силах сдержаться.

– Мама, видишь? Видишь, какая красота?

Я чувствовала тепло слез на щеках – слез счастья.

Краем глаза я поймала его взгляд. Он смотрел не на небо. На меня. Не оценивающе. Не насмешливо. Просто… наблюдал. Как редкое явление. Как будто видел что-то незнакомое и странно притягательное. Распущенные вьющиеся каштановые волосы до лопаток, упрямые веснушки на моем курносом носу и скулах, слегка обветренные пухлые губы, ямочки на щеках – Этьен странным образом изучал детали в моем образе. Я чувствовала себя музейным экспонатом, внезапно попавшим под увеличительное стекло внимательного коллекционера. Он рассматривал не меня – живую, дышащую, возможно, неуклюжую – а какие-то части целого: изгиб брови, форму уха, текстуру кожи на запястье, выглянувшем из широкого рукава блузки. На его лице не было эмоций, лишь чистая, сосредоточенная фиксация, словно он пытался расшифровать незнакомый чертеж или запомнить очертания редкой бабочки, готовой вот-вот улететь. От этого спокойного, всевидящего наблюдения по спине пробежали мурашки – смесь смущения, любопытства и странного, щекочущего нервы ощущения, что меня видят не так, как все. Видят что-то… иное. И для него в этом ином заключалась загадка, требовавшая немедленного изучения.

– Неужели этот вечный циник… забыл смотреть на небо из-за меня?

Наше молчаливое общение в грохоте фейерверков было глубже любых слов. Он видел мое счастье. Я видела, что он его видит. И в этом был невероятный, хрупкий баланс.

Потом он коротко кивнул в сторону площади:

– Джаз. В кафе «Марина». Можно послушать.

Голос был обычным, но без привычной резкости. Просто информация. Мы прошли сквозь толпу, на площадь, где под старыми пальмами звучал томный саксофон. Сели за столик в тени. Я слушала музыку, пила холодный сидр, смотрела на огни, на танцующие пары, на его профиль, освещенный фонарем. Он сидел молча, пальцами слегка отстукивая ритм по столешнице. Мир казался мягким, теплым, полным возможностей.

«Чувствуй вкус жизни. Наслаждайся моментом» – мамин совет ожил в сидре, в джазе, в теплом вечернем воздухе.

Дорога домой была темной и тихой. Только наши шаги по гравию