Дом без приведений - Максим Веселов

– Ааа… почему – я? То есть, это… Я же Д`артаньян…

– В первую голову, вы – личность. Гражданин. Д`артаньян там, Харатьян, Петросян, мне сейчас без разницы!

– Боярский…

– Что!?

– Боярский, а не Харатьян и Петросян…

– Боярский-Хренарский, не до жанров, уважаемый! У вас кто в квартире живёт?

– Кеша… Зина и Саша.

– Милиционер у вас к квартире проживает!!! Потомственный! Плюс – вы лично видели преступника. Видели и слышали. Вот вы и займётесь расследованием!

МихСэрыч почувствовал, что жизнь ещё никогда не была к нему так несправедлива. Он теперь обязан не защищать, а разоблачать друга. Выбор – самая отвратительная вещь – думал он. Ко всему, что перед тобой ставит судьба, можно приспособиться и привыкнуть. А то и принять как подарок, который "к лучшему". Но самому сделать выбор – это уже не судьба и не жизнь, тут спихнуть сожаление и горькую слезинку будет уже не на кого. Только один безграничный стыд и сожаление.

В дверь поскреблись.

Господин Председатель лично распахнул ржавую дверь лифтёрской, хотя в этом не было абсолютно никакой необходимости. Сквозящий в душу скрип потряс дом, и это немного остудило председательский пыл.

За дверью трясся от ужаса Утёнок Тим из двенадцатой.

– Г-г-г-господин Председатель, я жутко прошу прощения!

Черчилль не отказал себе в сарказме:

– Действительно, солдат, вы очень жутко просите прощения.

Утёнок ничего не видел и не слышал, его глаза таращились налитыми ужасом пугавицами на присутствующих:

– В моей квартире творится странное…

– И это ты мне говоришь? Ты себя-то сам, видел? Ладно… – недовольно проворчал господин Председатель, уже догадываясь о ком он сейчас услышит, – Что там такое у тебя???

– Кто-то донимает хозяина квартиры кошмарами. Еще скажете потом, что – я. А это не я…

– Глаза?!!

– Какие глаза?..

– Глаза на стене? – включился в помощь расспросов МихСэрыч.

– Нее… почти нее… – мямлил перепуганный Утёнок Тим. – Они не на стене, они у него в голове…

– Без анатомии, пожалуйста, товарищь утёнок! – свирепел господин председатель, – знаем мы, где у людей глаза.

Утёнок был сбит с толку, он вопросительно посмотрел на МихСэрыча, а затем на жующего Черчилля, ища подмоги в сложной головоломке, не способной уместиться в его малюсеньком черепе под жёлтым утиным пушком.

– Чё творит гадина? – Черчилль смачно сплюнул. МихСэрыч так же поддержал:

– Что вытворяет в голове твоего хозяина квартиры этот Облик? И в каких он обликах?

Утка захныкала:

– Да я же не могу к нему в голову залезть, что б посмотреть! А эта гадина – может! Я видел, как она вокруг него вьётся и влетает прямо в голову то через уши, то через нос в разных видах. То трясла его за плечё в виде говорящей собачки. Облики… едва уловимое, почти и не понять ничего: бабы какие-то визгливые, урод с длинными лапами вместо ног, карлик какой-то…

– Короче, МихСэрыч занимается этим делом. Приступайте! Впрочем, я с вами. – господин Председатель заспешил.

Черчиль нахмурил брови:

– А вот я, наверное, это… лучше к своему, мало ли что?..

– Да, отправляйтесь, там вы нужнее, господин Черчилль. Следите у себя. Объявилась же у нас зараза… Только никому и нигугу! Обо всём странном докладывать сразу и непосредственно мне с МихСэрычем!

– Есть сэр!

Глава 7.

Тем временем. Квартира №12.

Петр приехал вместе с Таней на вечерней электричке.

Они шли по неасфальтированной улочке частного сектора. Птицы, много птиц на ветвях, красивых, похожих на попугаев в прериях. Но кругом кричали только вороны. Много пахучей зелени, листва создавала арки с тенистыми проходами, и тогда жара уходила. Местами вдоль заборов изнывали в пыли сонные собаки без поводков. Они не лаяли, только изредка поднимали ленивый взгляд на проходящую пару. Дышалось, кстати, легко – это всегда так, когда городской человек вдруг оказывается в деревенской первозданности. Всё обретает краски, непонятный, но притягивающий смысл простоты, в душе клокочет предчувствие двери в детство. Скоро будет речка (какая же деревня без реки?), и тогда детство вернётся: солнце, радуга, брызги вкусной воды, шустрая речная рыба, серьезное копошение раков в иле, опасные и мерзкие пиявки, смешные лягушки. Зелёно-коричневые лягушки с пупырышками тоже опасны – от них появляются бородавки. Но если удастся найти жёлтую, всунуть ей в попу соломинку и надуть, то лягушка лопнет и начнётся грибной дождь.

Однако, уже пришли. Танины родные их ждали, и к знакомству всё уже было готово. Стол ломился от деревенской еды – дымящейся паром картошки, селёдки и лука, всевозможной зелени и прочей простой снеди. Родители так же не вызывали странных чувств – обычные крестьяне, слегка крупные и, словно закруглённые со всех сторон от подобной пищи. За столом сидела и Танина младшая сестра Надя, о которой Пётр что-то слышал, да уж и не помнил что.

Расселись, пошли тосты – сперва немного неловкие от знакомства, затем более раскрепощённые – заздравные, заупокойные, под песню, под закуску, благодарственные и с надеждой. Петр осоловело смотрел по сторонам и уже искренне недоумевал – почему он должен жениться на старшей сестре, когда младшая ничем не хуже, но: А) Моложе; Б) Красивее; и В) Вроде бы и умнее. Мысли передавались по столу как стопки, поэтому вскорости уже звучали открыто и с упрёками. Старшая орала на мать, младшая плакала в голос, отец готовился дать физический отпор будущему зятю неизвестно какой из его дочерей.

Сморило Петра и он прилёг на матрац возле печки, укрывшись толи ковриком, толи пледом. Отвернулся от всех на бок лицом к стене, хватит с него. В скорости и во всём доме, как и в его голове, наступила тишина. Но в ней не было покоя, только сплошная сумятица дрянного послевкусия во рту от напитков и слов.

И тут к изголовью Петра присеменила небольшая шустрая собачка, она закинула передние лапки ему на плечё, приставила мордочку к уху и быстро, но отчётливо зашептала:

– Молодой человек, молодой человек! Вы были сегодня неправы! Пойдёмте, я покажу вам свою будку, она гораздо удобнее этого матраца, там тепло, там мы будем…

Петр попытался заорать и отмахнуться от собачки. Руки налились свинцом, голова словно вдавилась в подушку, а горло захлебнулось от воздуха, не в состоянии издать звук. Собачка продолжала настаивать, говорила очень логично и чётко. Петр понял, что если сейчас не закричит, то навсегда ввергнется в этот говорящий собачий ужас. Он сделал над собой неимоверное усилие, руки подчинились и вскинулись, голова запрокинулась, сбросив с себя это говорящее убожество, рот издал протяжно "Аааа!!!"

– ААА!!! – подхватил клуб. Гитарист издал протяжный запил на соло, сверху звук накрыли барабаны и снова – мощный гитарный рёв. Публика снова подхватила звук в едином порыве нечленораздельного ора.

Петр оглянулся на Юлю, она скучала. Он знал – всеобщее веселье без допинга, её никогда особо не прельщало. У него было с собой. Достал сотовый, больше напоминающий маленькую машинку-трансформер, повертел в руках и открыл. Глаза Юли засветились радостью и благодарностью, мол, "надо же!" Взяли по щепотке кокса, распихали по ноздрям, жутко испачкались. У Петра был заложен нос, поэтому кокс больше рассыпался по свитру, чем попал по назначению. Однако, через некоторое время нос начало откладывать и захотелось в туалет.

– Я сейчас, – сказал он Юле, и передал ей сотовый. Юля была в восторге.

Долго бродил по тёмным коридорам гремящего прокуренного клуба, вышел на улицу и побрёл на запах. За руку его держал болтливый карлик, уверявший, что знает дорогу. Когда пришли, оказалось, что на месте туалета уже давно обгаженные развалины, настолько пропитавшиеся дерьмом и вонью, что просто невероятно было даже подумать – идти вовнутрь. Народ разного пола, покачиваясь и веселясь, справлял нужду повсюду, облокачиваясь на уцелевшие грязные столбы в попытке никуда в ночи не провалиться. Из темноты вынырнул тип в чёрном и сказал глядя на Петра:

– А это что тут за чудо? Ты парень, знаешь, кто здесь ссыт? Не боишься заразиться?!

Петр внимательнее огляделся по сторонам. Действительно, место больше напоминало лепрозорий, а пьяные типы вокруг – прокажённых. Охнув от очумения, Петр, однако, решил быть мужчиной и довести дело до конца. Стараясь не прикоснуться ни к одному столбу и выбирать для шага только твёрдые поверхности, он добрёл до каменных развалин и стал расстегивать штаны.

– А ничего агрегатик! – восхитился карлик, разглядывая хозяйство Петра без тени смущения и с нескрываемой радостью найденной и пойманной удачи. – А вот дай-ка…

Петр прыгнул в каменный развал и, ещё летя, успел заметить, что в темноте мочился на ногу одного из обитателей лепрозория, которая и ногой-то не была – отросток лягушечьей лапы в слизи, капавшей с чешуи.

Темнота стала тишиной.