Сказки не нашего времени - Елена Александровна Чечёткина

– Они не дикари, сын. Это мы, уткиды, дикари. С рудиментарными клювами и хвостами. Но дело даже не в хвостах. Давай я тебе расскажу, как тут живут.

– Начну с самого начала. Ты ведь помнишь, как меня арестовывали – при тебе это случилось, а тебе было всего 13. Мать в ужасе застыла у стенки, а они рылись в наших вещах – только пух от подушек летел. Наконец, обнаружили тайник с «запрещённой литературой», как они это называли. Господи! Было бы просто смешно, если бы не мать и ты – твои круглые глаза на белом лице я на всю жизнь запомнил. Ну, и что они нашли? Развлекательную литературу, которую я хранил для тебя – «Три мушкетёра», детективы, фантастику. Кое-что ты уже читал, и я все боялся, что они полезут к тебе с расспросами и тоже загребут. Пронесло. Так что выходил я в наручниках, но с облегчением: вас, по крайней мере, не тронули.

– В Комиссии было неинтересно. Допросы с избиением – выбивали признание в «работе на людей». Но всё же времена были травоядные – не калечили, не убивали, а просто зачитав приговор по статье «за шпионаж» кидали живьем за Стену. Ну, всё, думаю, попал к дикарям, да еще со сломанной рукой – неаккуратно перебросили. А теперь то ли сожгут, то ли сожрут. Пока я размышлял, что лучше, подъехала машина, вышли из нее двое с носилками и отвезли в больницу. Там в хирургическом отделении обработали мою руку, и я сразу же попросил заодно удалить хвост. Посмеялись, удалили. Записали на пластику носа, когда окрепну. И перевели в миграционный Центр, на долечивание и адаптацию.

– В Центре много наших обнаружилось. Кого за книги, кого за неподобающий образ мыслей, кого по дури… Народ пестрый. Те, у кого мозги еще не отсохли, быстренько расставались с хвостами и клювами, а потом пропадали в библиотеке и в лектории. Другие всё рыдали об «ошибке» и просились обратно, искупать. Уж не знаю, что там с ними дальше делали, потому что как только я окреп и начитался – сразу окунулся в «застенную» жизнь. Хорошая жизнь оказалась! Поездил по свету, посмотрел, как люди живут. Живут, надо тебе сказать, очень по-разному. Язык, обычаи, степень свободы, богатство и бедность, государственное устройство – всё разное. Но нигде не живут так глупо, как у нас. Нигде люди не деградируют так страшно.

– И стало мне обидно за свое отечество. Стал изучать историю нашей страны – и ужаснулся. Будто какой-то психованный экспериментатор забавлялся, ставил опыты с заведомо отрицательным результатом. Были, конечно, и относительно светлые времена, но потом все снова скатывалось в пропасть. Снова поднимались – и снова падали, как неваляшка. А на этом шутовском фоне другие страны развивались: медленно, с трудом, с временными отступлениями, но в целом вперёд. Главное, если страна развивается, то и люди в ней тоже: становятся более свободными, ответственными, добрыми, достойными.

– Много я на эту тему передумал и решил: дудки! Поиздевались над родиной, и хватит. Буду спасать. Нашел единомышленников, из наших бывших. Сгруппировались мы поближе к Стене и стали собирать информацию, чтобы начать действовать. Но выяснить удалось немного. Ясно только, что сейчас началась обратная мутация из уткида в человека, однако непонятно, естественный это процесс или искусственный. Если мутация искусственная – тогда у вас существует хорошо законспирированная группа сопротивления, и ей надо помочь. Но мы не знаем, есть ли такая группа и (если она есть) как на эту группу выйти. Мы ничего не знаем! К нам теперь попадают только трупы, перекинутые через Стену. Или к Стене подходят потенциальные «отщепенцы», вроде тебя. Но это одиночки, и информации от них не больше чем от тебя сейчас. Ты меня понимаешь?

Оба помолчали, вспоминая те времена, когда они думали вместе. «Кажется, эти времена возвращаются», – подумал Магнц, – но теперь мы оба взрослые». Вспомнилось забытое слово из старинной книжки: разведчик. За эту книжку и арестовали отца – никаких человеческих книг в домах уткидов!

Он вспомнил и двух ребят из их группы, которые «уехали». С одним из них, с Ореллом, он дружил с детства. Тогда их было три закадычных друга: Магнц, Гхмырь и Орелл. Про себя он называл их троицу Атос, Портос и Арамис. Но только про себя: отец предупредил его, что о запретных книгах никому (даже друзьям!) говорить нельзя. Хитроумного Арамиса, наверное, уже нет. Жизнелюбивый Портос вполне приспособился. А он, Атос, остался один… Нет, не один! Оказывается, есть еще… люди, и их надо найти. Он улыбнулся отцу и кивнул головой:

– Да, понимаю. Начну с нашего городка. Только ты не оставляй меня, папа, ты приходи сюда, ладно?

– Конечно, я буду тут, только не каждый день. И вообще, встречаться будем нерегулярно, по договоренности. В следующий раз приходи через пять дней. Ты должен быть очень осторожен, сынок. Я-то в безопасности, а ты – нет. Не торопись, не зарывайся, и главное, я хочу знать, зачем тебе это? Чтобы помочь мне? Чтобы поиграть в разведчика? Чтобы отомстить за Орелла?

Магнц подумал и покачал головой, глядя прямо в глаза отца. Объяснять было не надо – они по-прежнему могли понимать друг друга без слов. Отец улыбнулся сыну и раскрыл ладонь. Там лежала, светясь белым мрамором, миниатюрная копия статуи древнего ваятеля: обнаженный юноша, слегка наклонив кудрявую голову и выставив ногу, готовится метнуть камень в невидимого противника.

– Тогда возьми с собой Человека. На счастье. Удачи, сынок!

Третий путь

Галилео уставился в дальний угол комнатёнки, отведенной ему Инквизицией из особой милости, по просьбе влиятельного друга. Там, в углу, на столике с библией одинокой звездой трепетало пламя тоненькой свечи. Галилео предпочел бы свой «Диалог о двух главнейших системах мира», чтобы укрепиться духом перед завтрашним испытанием. Первый допрос – это очень важно, потому что определяет конечный результат: он сразу же должен встать на путь защиты науки – или отречения от неё. Третьего пути нет. Либо еретик – тогда костёр, либо раскаявшийся, тогда оставят жизнь … Только вопрос: какую? В диапазоне от строгого увещевания и относительной свободы – до тюремного заточения до конца дней. Предсказать невозможно, и повлиять тоже: слишком много личных, неопределенных факторов… Его прежний друг, папа Урбан VIII, видите ли, обиделся на «Диалог». Ну да, не следовало писать Симпличио с Урбана, но как же он устал любезничать и полемизировать с глупцами и фанатиками, бесконечно