А раньше - целая жизнь - В Макеев

На аэродроме выяснилось, что к авиаторам полетит писатель из группы, прибывшей в политуправление фронта. При знакомстве он сказал, что хочет написать о пилотах очерк. "Конечно, не о пилотах с МБР, - подумал Виктор Николаевич. - В авиации первые те, кто летает на новой технике. Они ведущие. Писать надо о них потому, что идти за ведущими легче..."

Когда шли от стоянки самолетов к клубу части, писатель спросил Виктора Николаевича о семье. Услышав, что давно нет вестей, стал успокаивать: "Сейчас у многих так. Все же нередко находятся. Даже у кого беда, не поддаются". На встрече он говорил о развитии отечественной техники, о новых машинах, что сочетают силу моторов и мощь оружия с высокими летными качествами и мудростью приборов. Говорил о героях-летчиках. О них Каштанкин тоже подумал, как о ведущих... "Один из летчиков сел без горючего в поле на нейтральной полосе между нашими и немецкими позициями. Заметил невдалеке подбитый танк, слил из него горючее и заправил самолет. Тут же развернулся и на свой аэродром. Погибшим его считали: видели, как круто к земле пошел, а прикрыть не могли, вели с врагом тяжелый бой".

- Мы, русские, живучие, пройдем через огни, трубы и чертовы зубы! добавил Каштанкин.

- Это верно, товарищ капитан! - ответил писатель.

Виктор Николаевич понимал, что это продолжение их разговора о семье, о том, что многие находятся и надо надеяться на лучшее...

Из клуба Каштанкин пошел к землянкам, где жили летчики, хотелось побыть одному, со своими мыслями. Издали увидев его, дневальный закричал:

- Товарищ капитан, вам письмо!

По-разному в годы войны встречали письма. Еще не зная, что принесла весточка, радовались при виде знакомого почерка, с тревогой, затаенным страхом за близких людей вскрывали конверты от незнакомых людей или с официальными штампами...

"Вдруг от жены и ребят", - подумал Виктор Николаевич, но взглянув на конверт, опустил руки. Письмо было от тещи, а у нее все они одинаковые: одни вопросы о дочери, о внуках. Если бы он сам: что-нибудь знал!

Каштанкин разделся, долго лежал с открытыми глазами, но сон не шел. Разбередил душу писатель и беседой, и этим своим "нередко находятся". Нет, он не нянчит беду, а ждет лучшего, верит, что все будет хорошо. Но все-таки почему такое состояние? Будто кошки на душе скребутся... Прислала бы жена письмо, сообщила, что жива и здоровы ребята, больше ничего не надо. Теща еще давно писала, что получила телеграмму откуда-то из района старой государственной границы, но там же немцы... "Где ты сейчас, Верочка?.."

Виктор Николаевич закрыл глаза и увидел жену так явственно, будто была она тут же, в землянке. Он открыл глаза: рядом койки товарищей, подальше тумбочка дневального... Лежал и думал: "Верю, что жива, в пути. Жаль, ни писем, ни адреса нет, чтобы написать. Но все равно ты рядом, самая близкая. Ты думаешь обо мне? Вот сейчас я буду писать тебе письмо... Что написал бы я ей?.."

"Здравствуй, любимая! Сколько мы не виделись с тобой. Годы? По календарю, конечно, не годы, месяцы. Да долгие они, эти месяцы разлуки. Долгие, как годы. Но мы вместе, потому что я всегда думаю о тебе, не мыслю себя без тебя - твоих слов, твоих полных тепла рук, твоих губ. Как жаль, что я не могу обнять тебя, родная.

Где ты? Как ты там? Тебе тяжело, с детьми особенно. Но помни, что все проходит, все, кроме нашей любви...

Что я мог бы сообщить о себе? Я жив и здоров. Очень хочется жить, трудиться для страны, любить тебя, вырастить сына и дочь. Но если придется погибнуть, я сумею умереть, как подобает коммунисту, тебе никогда не будет стыдно смотреть в глаза людям..."

"Молчи, не надо об этом", - услышал он голос жены. "Да, верно, не буду. Я тревожусь только о тебе и детях. Как мы были молоды и беззаботны, как мало ценили то, что было у нас до войны. Только пусть не кажется тебе, что несчастье ближе к нам, чем радость. Пусть ближе будет радость. Родная, узнаешь ли ты когда-нибудь об этом письме?"

Каштанкин ощущал тепло лежавших под головой рук, смотрел на падающий от коптилки отсвет и вдруг почувствовал слабость, словно мучительные думы вобрали в себя все его силы. Он накрыл голову одеялом и забылся в беспокойном сне.

8

Эскадрилья капитана Каштанкина до конца осени базировалась в одном из пригородов Ленинграда. Под крылом не раз открывалась его дальняя панорама, но в самом городе побывать не довелось.

Каштанкин увидел город вблизи из окна госпиталя, куда попал после ранения, к счастью, легкого. Всего несколько недель понадобилось, чтобы поставить его на ноги, вернуть в строй.

Прежде чем отправиться в часть, он решил походить по Ленинграду, посмотреть на знакомые с юношеских лет проспекты, площади, на красавицу Неву и застывшие над ней мосты. На улице пахло сырыми неубранными листьями. Из плывущих довольно высоко в небе облаков моросил мелкий дождь. Порывистый ветер подхватывал легкие капли и волнами нес их вдоль улицы.

Не обращая внимания на дождь, Виктор Николаевич шагал по грязным улицам, всматриваясь в появившиеся повсюду приметы войны. Окна нижних этажей зданий были заложены мешками с песком или кирпичами. В стенах угловых домов зияли чернотой амбразуры и бойницы. На проезжей части, ближе к панели, чтобы не мешать движению, громоздились противотанковые ежи. Кое-где на мостовых валялись причудливо спутанные обесточенные нити сорванных со столбов проводов. Часто встречались написанные крупными буквами объявления: "При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна". Он остановился у выбитой взрывом парадной двери и на стене лестничной клетки прочитал: "Не ходите по лестнице с горящими лучинами и жгутами". Подумал: "Лучины и жгуты - тоже спутники блокады" - и перевел взгляд на доску с "Ленинградской правдой". Его внимание привлекла статья о продовольственных трудностях в городе. "Между завмагами, укравшими пять килограммов продовольствия, между вором, укравшим пять картошек, между шпионом, пустившим в обращение пять фальшивых продовольственных документов, нет никакой разницы. Это наши враги", говорилось в статье. "Пишем о килограммах продуктов так остро, - подумал он. - Значит, в городе минимальные запасы, хотя в открытую этого не говорят. Да что говорить, даже по быстро убывающему госпитальному пайку видно".

В тишине, непривычной для большого города, шел он по проспекту. Ни автомашин, ни троллейбусов, - никаких звуков. "Тихо сегодня, молчат фашисты", - подумал он, и в этот миг звенящую тишину взорвал вой и близкий взрыв снаряда.

По длинному проспекту из укрепленных на домах и столбах серых с широкими раструбами репродукторов понеслись сигналы тревоги. Они возникали где-то вдали, в конце магистрали, перекатываясь, неслись мимо, в другой конец проспекта, спешили вперед и снова возвращались, как звуки стереофонической музыки, но музыки страшной, угрожающей.