Жемчужина Санкт-Петербурга - Кейт Фернивалл

— Благодарю вас, mademoiselle Валентина, — прочувствованно произнес царь. — Merci bien. Превосходное исполнение. Незабываемо. Вы обязательно должны сыграть в Зимнем для меня, императрицы и милых дочерей.

Девушка поднялась со стула и присела в глубоком реверансе.

— Это великая честь для меня, — сказала она.

— Поздравляю вас, душенька. Вы станете великой пианисткой.

В первый раз девушка улыбнулась.

— Благодарю вас, ваше величество. Вы слишком добры ко мне.

Чтото в том, как она произнесла эти слова, заставило Йенса вздрогнуть. Он чуть не рассмеялся, но царь, похоже, не заметил легкого оттенка иронии в ее голосе.

— Во всяком случае, — прошептала спутница Йенса, — вижу, Шопен тебе пришелся по душе больше, чем пение.

Йенс повернулся к графине.

— Признаться, да.

— Фриис! Что вы здесь делаете?

Это произнес царь. Он решил размять ноги перед следующим выступлением. Все в зале в тот же миг тоже повскакивали со своих мест. Николай был значительно ниже Йенса, он имел привычку, стоя на месте, перекатываться с пятки на носок. Женщины зашуршали платьями, приседая перед Романовым, мужчины почтительно наклонили головы.

— Фриис, — продолжил Николай, — надеюсь, вы здесь не для того, чтобы приударить за выпускницами.

— Нет, ваше величество. Я здесь по приглашению графини Серовой.

— Нечего вам выставляться перед наследницами лучших родов Петербурга. Делом нужно заниматься. Я этого жду от вас.

Йенс поклонился, щелкнув каблуками.

— В таком случае я удаляюсь.

Николай посерьезнел.

— Вам сейчас нужно быть в другом месте, Фриис. Мы не можем себе позволить, чтобы такой человек, как вы, тратил время на… — Он махнул рукой в перстнях на зал. — На подобные забавы.

Йенс снова поклонился и развернулся, чтобы уйти. При этом он еще раз посмотрел на пианистку. Та продолжала смотреть на инженера. Он улыбнулся, но, не увидев ответной улыбки, коротко кивнул и направился к выходу. Когда дверь закрылась за его спиной, Йенс почувствовал, будто там, в сияющем зале с начищенным до блеска полом, осталась какаято его частичка. Чтото такое, что он очень ценил.

— Йенс!

Ему пришлось остановиться.

— Наталья! Как видишь, мне нужно спешить.

— Подожди. — Шаги графини эхом разнеслись по пустому желтому коридору, когда она быстро двигалась к нему. — Йенс, прости, я не думала, что изза меня тебе придется выслушать упрек царя.

— Неужели?

— Да. Извини меня.

— Графиня, — сказал он и приложил ее руку к губам, — вам не за что извиняться.

Голос инженера зазвенел от иронии.

Серова громко вздохнула.

— Не будь столь заносчив, Йенс. По крайней мере со мной.

Она приподнялась и крепко поцеловала его. Губы у нее были мягкими, соблазнительными, но Йенс отступил на шаг. Укоризненно взглянув на него, графиня развернулась и пошла в зал.

Он уже жалел, что связался с этой женщиной.

Йенс поплотнее закутался в плащ для верховой езды. Унылый серый туман лип к его одежде, плечам, волосам, даже к ресницам. Призраком он скакал через большой город, через мосты, которые изза того, что стояла зима, освещались фонарями и днем, и ночью. Неразличимые в тумане, мимо с грохотом проезжали кареты, сигналили клаксонами редкие автомобили, а пешеходы крепко сжимали кошельки и бумажники. То был прекрасный день для карманников и воров.

В этом году зима в СанктПетербурге выдалась особенно морозной. Мойка полностью замерзла. Нева скрылась в густой пелене, поглотившей весь город. То была зима заводских забастовок и опустевших продуктовых магазинов. По улицам расползалось беспокойство, а по углам рабочие собирались в группы и заводили серьезные разговоры, неприветливо чадя дешевой махоркой. Йенс пустил лошадь легким галопом и свернул с широких бульваров, оставив позади модный Невский проспект с его собольими мехами и шелками.

Улицы постепенно становились все более узкими, дома — убогими, в сыром воздухе повисло ощущение грязи и отчаяния. Стайка бродячих собак накинулась с лаем на Героя, коня Йенса, и отведала железных подков. Окинув взглядом улицу, Йенс увидел измученные лица и почерневшие дома. Холод был таким, что в окнах лопались стекла.

Поэтому он и прибыл сюда. Именно такие места его интересовали. Самые грязные улицы, где даже не было водопровода, одни колодцы, переполнявшиеся в дождь протухшей водой, да замерзшие колонки. Ради этого он и приехал в Петербург.

Когда Валентина осторожно постучала в дверь кончиками пальцев, было четыре часа утра.

— Входите, дорогая, — произнес мягкий приветливый голос.

Она повернула ручку и вошла в комнату сестры Сони, где в полутьме на ковре притаились чемто напоминающие уставших собак тени.

— Доброе утро, — поздоровалась Валентина.

Медицинская сестра лет пятидесяти сидела в креслекачалке и мерно покачивалась, отталкиваясь ногой от пола. Пышное тело ее было упрятано в старый поношенный домашний халат, на коленях лежала открытая Библия. Читая, женщина водила пальцем по строчкам.

— Как она? — сразу спросила Валентина.

— Спит.

Спит или притворяется? Валентина знала, что сиделка не умела различать. За последние полгода Катя перенесла три операции на позвоночнике, и после третьей она стала намного подвижнее, хотя ходить попрежнему не могла. Она не жаловалась. Не такая была Катя, чтобы жаловаться. Но вокруг глаз у нее залегли фиолетовые круги, и, когда ей было особенно больно, лицо у нее становилось землистосерым.

— Что вы ей дали? — негромко спросила Валентина.

— Немного опия. Обычную дозу.

— Я думала, опий вы ей уже не даете.

— Я пробовала от него отказаться, но она без него не может.

Валентина ничего не ответила. «Опий. Что я о нем знаю? Только то, что вижу в глазах Кати».

Няня перестала отталкиваться от пола и сочувственно посмотрела на Валентину.

— Чувство вины — ужасная вещь, дорогая. — Она покачала головой и провела рукой по тонким страницам раскрытой книги. — Прости нас, Господи.

Валентина подошла к окну, отвела в сторону плотную занавеску и посмотрела в ночь. Сани и кареты мелькали огнями на улицах города, который славился тем, что никогда не спит, безумно прожитыми жизнями и еще более безумными смертями. СанктПетербург был городом крайностей. Все или ничего. Здесь заботились только об очередной выпивке, очередном кутеже, очередной безумной ставке на жизнь или на смерть. Валентина смотрела на все это, и ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы в ее жизни было место чемуто большему.

— Нет, — чуть слышно произнесла она. — Не от Господа мне нужно прощение.