Тот День - Дмитрий Хабибуллин

— Я всегда знала, что этот надменный вояка погубит своим детям судьбу! А что же мать твоя? Неужто ей так безразлична твоя жизнь? Я сейчас же позвоню твоим родителям!

— Нет, тетя Клава. Мать не виновата, она никогда не умела ему перечить. А ушел я сам, меня никто не выгонял. Просто позвольте мне у вас остаться. Я найду работу, все наладиться.

Но какой бы ни была сердечной и понимающей его тетка, и у нее была семья. В двух комнатках ютились они вчетвером, и племянника она решилась взять только на время.

— Егор, я люблю тебя. Но ты не сможешь остаться у нас надолго. — сказала тогда ему Клавдия Васильевна, и, заметив глубочайшую грусть в глазах своего племянника, женщина добавила: — Но я что-нибудь придумаю, обязательно придумаю.

И Клавдия сдержала свое слово. Дня через три после свалившегося, как снег на голову Егора, женщина преподнесла ему довольно странную новость.

— Я разговаривала с отцом Никодимом, священником Никоновской церкви в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. Живет он здесь, в Пушкино. Объяснила ему твою ситуацию. Он предложил попробовать в регентский класс тебе поступить. Будет тебе в будущем и профессия, и на время обучения — кров и еда.

На раздумья юноше было отведено всего несколько дней, так как прием на обучение начинался с первых чисел января, а за окном уже играл метелями декабрь. Георгий помнил все те смятения, что пережил он за несколько дней до нового семьдесят девятого года. То были дни странные, непонятные и полные каких-то новых душевных тревог. Раньше о религии он никогда всерьез не задумывался, но после шести недель страшных откровений в душе юноши произошли необратимые изменения, и все, чего он хотел — уединения.

— Я согласен. — ответил Егор, когда подошло время.

Так проказница фортуна и забросила его в лоно доселе не известного ему зверя — православной церкви.

Регентский класс — отделение Московской Духовной Семинарии, находящейся при Свято-Троицкой Сергиевой Лавре в городке Сергиев-Посад, готовило регентов для церковных хоров. Три года длилось обучение Георгия (получившего имя после крещения). А после были еще пять лет семинарии, во время которых он работал в хоре Никоновского храма. Рекомендацию, которая была необходима для поступления в высшую духовную школу, ему написал все тот же отец Никодим, который стал духовным наставником юноши с первых лет обучения в регентском классе. В нем Егор увидел того самого, скрытого советской пропагандой, мыслящего святого отца. Хотя, за годы проведенные в самой системе РПЦ, Георгий неоднократно убеждался, что за исключением правящей верхушки, остальные представители белого и черного монашества и духовенства, в подавляющей своей массе глупы, невежественны и как люди не интересны. Но вот батюшка Никодим был не из таких. Он с радостью принял искрящегося разумом юношу под свое крыло и многие годы оказывал ему поддержку. Именно от отца Никодима Георгий и узнал, как может человек разумный, ужиться с пустоголовыми боголюбами. Именно от седого священника юноша и получил самое ценное в его жизни наставление. Было это перед самым выпуском молодого иерея из семинарии, и, подозвав юношу к себе в храм, Никодим сказал ему на прощание:

— Егорушка знай, бог единый для всех. Но не тот, что безустанно тревожит сердца молодых монахинь. Не тот, о лик которого богобоязненные разбивают свои лбы. Бог есть сама природа. Или если пожелаешь, Вселенная. И находясь с нею в гармонии, ты и будешь истинным праведником. Ты ведь знаешь, есть научные теории энтропии. И хаос это не козел с рогами, и не адов сатана. Хаос — люди, их вредоносная деятельность. Их краеугольное самоопределение — вот, что есть хаос. Ты же — служитель Порядка.

Эти слова Георгий запомнил накрепко. А еще отец Никодим оставил молодому священнику свою книжную коллекцию. Драгоценное собрание. Десятки текстов, объединенных одной темой: исхода рода людского. С тех пор, его ненависть обрела формы и Соколов не редко грезил, погружаясь в писания о конце времен. С тех пор, каждый новый рассвет он встречал с надеждой…

В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, получив сан священника, молодой отец Георгий был отправлен за две сотни километров от Сергиева Посада, в Тверской Свято-Екатерининский храм на должность клирика. Близилась эпоха перестройки, и дела РПЦ пошли в гору. Открывались новые приходы, число верующих геометрически росло, а следовательно — и благосостояние самого духовенства изменялось в лучшую сторону.

Георгий видел разгул, охвативший ряды священнослужителей. Новая эра открыла перед людьми в черных рясах новые возможности. В девяностые, достаток человека духовного был куда выше среднего мирянина. Тверской приход, так же как и все прочие, в те лихие годы широко торговал продукцией табачной и греховно-винной. Батюшки обрюзгли и насквозь пропахли спиртным и недорогими женскими духами. Лоснящиеся от собственной медовой жизни, они вызывали у Георгия приступы тошноты.

“Когда-нибудь и они поплатятся за свои поступки”, — тешил себя Соколов.

Но годы шли, и к великому сожалению святого отца, ничего не менялось. В девяносто шестом, в возрасте тридцати семи лет, он получил повышение и переведен был в Оршин Вознесенский женский монастырь в двадцати километрах от Твери на должность протоиерея. Монастырь тот, получивший свое подворье, срочно нуждался в главном священнике, и по велению матери-настоятельницы Игуменьи Анны, нужным человеком оказался именно Георгий. Там в живописных местах, и протекала его жизнь последние шестнадцать лет. Все шло своим чередом: службы для черствых людишек, разговоры с черствой церковной братией, черствый мир. И с каждым годом в его сердце все больше разгоралась ненависть. Все громче слышал Георгий шепот воли Порядка. И, наконец, пришел долгожданный рассвет…

Георгий открыл глаза. После предшествующих ночных служений он повалился в сон, когда солнце стояло еще в зените. Лоб священника был потен, а на губах чувствовался вкус соли. Ему что-то снилось. Что-то неприятное. Однако вспомнить подробности, как это часто бывает, Соколов не мог.

— Часов пять утра, наверно, будет. — предположил святой отец и поднялся с кровати.

Покои священника находились глубоко под самим Вознесенским храмом. Это были две небольшие комнатки. Первая — совсем крохотная, играла роль прихожей с ящичками для обуви и большим настенным зеркалом. Именно туда сначала попадал человек, решивший заглянуть к отцу в его мрачные подземелья. Хотя гости у Георгия были явлением редким. Сразу за прихожей было помещение побольше: с кроватью, столом для работы и книжными шкафами, в которых батюшка и хранил коллекцию Никодима и ту литературу, которую он сам раздобыл за годы жизни под рясой.