Торговец и попугай. (Восточные истории и психотерапия). - Носсрат Пезешкян

Первая часть этой истории настраивает читателя на идентификацию с главным персонажем истории. У муллы украли осла. Произошло правонарушение. Мулла возмущен, он воображает себя всесильным, когда грозит похитителю. Нам легко понять угрозу муллы и посочувствовать ему на основании нашего собственного представления о справедливости. Мы знаем также, что «нечто ужасное» может повлечь за собой неприятные последствия, которые мы мысленно представляем себе. Возникает напряженное ожидание. Это напряжение мулла разрешает самым неожиданным образом. Ситуация предстает совершенно в другом свете. Требование восстановить попранную справедливость сразу бледнеет, когда оказывается, что она скрывается за мотивом бережливости: новый осел для него стоил бы слишком дорого. «Нечто ужасное» – это уже не внешнее проявление возмущения, агрессии, это конфликт между нормами бережливости и фактическими финансовыми возможностями муллы. Благодаря смене побудительных причин сразу ослабляется создавшееся напряжение. Ослабление напряжения вызывает у нас улыбку и смех облегчения, мы можем посмотреть на угрожающую ситуацию со стороны. Этот процесс сдвига встречается во многих историях. Слушатель или читатель получает наглядное представление о том, что такое изменение позиции, затрагивающее его жизненные принципы. Альтернативные концепции, то, как они даются в историях, приглашают читателя к этому изменению позиции, к экспериментированию с необычными концепциями и возможными решениями. Дело не в том, чтобы побудить человека отказаться от своей точки зрения, проверенной во многих жизненных перипетиях. С изменением позиции связано нечто другое: на привычные известные ситуации, оказывается, можно посмотреть под другим углом зрения, который придаст им иной характер, так что иногда изменение позиции по сути дела и есть решение проблемы.

Руководство для читателя

Почти все истории в этой книге связаны с конкретными случаями, жизненными ситуациями и проблемами межличностных отношений, встречавшимися в моей психотерапевтической практике. Каждый случай, пример имеют свою неповторимую индивидуальную особенность и иллюстрируют только возможности применения данной истории. Это означает, что если у одного пациента постепенно наступает осознание конфликта, уяснение его смысла для себя, то у другого, при кажущемся сходстве конфликтной ситуации, может это и не произойти. Истории побуждают пациента к осмыслению межличностных отношений и делают его более восприимчивым для понимания причин возникновения недоразумений.

Каждый может читать и понимать истории по-своему, исходя из своей ситуации. Это назидательное чтение, однако без навязчивого морализирования, это развлекательное чтение, которое не только развлекает, но и помогает в жизни, и помощь эту может принять каждый, кто в ней нуждается. Подобно тому как мы подбирали описание случаев из психотерапевтической практики, истории подобраны так, что каждый читатель может понимать их по-своему, размышлять над их содержанием и говорить о них с другими. Для этой цели в конце книги дополнительно помещены истории без всякой интерпретации, чтобы побудить читателя продолжить самостоятельно то, что начали мы.

В позитивной психотерапии истории применяются не произвольно и не от случая к случаю. Они используются целенаправленно в рамках пятиступенчатой терапевтической стратегии. От врача требуется интуиция, способность сочувствовать и понимать, в чем именно нуждается пациент, в чем суть его сиюминутных мотивов. Врач должен обладать мужеством для того, чтобы отвергнуть кажущуюся ясной структурированную форму отношений и воздействовать на фантазию и интуитивные побуждения.

Источники историй

Источником одних историй является классическая восточная литература в переработке таких поэтов, как Хафиз*, Саади, Мовлана, Парвин Этессами и др. Эти истории только частично стали известны на Западе из историко-медицинских литературных произведений или работ по ориенталистике. Источником других историй является фольклор. Истории передаются из уст в уста, однако до сих пор никто не записал их, не попытался найти в них связь с психотерапией, не увидел в них критического отношения к существующему обществу. Они также известны на Западе, но чаще всего в виде острот или анекдотов. И никому не приходит в голову, почему собственно их рассказывают, почему над ними смеются или им удивляются.

Излюбленный персонаж восточных историй

Чтобы смягчить сходство читателя с персонажами некоторых историй, не сделать последствия этого сходства обидным и даже постараться внушить читателю чувство собственного превосходства, многие истории носят несколько комический характер. Иные черты персонажей подчеркиваются и заостряются. Другие свойства остаются в тени. Эта нарочитая преувеличенность изображения способствует, с одной стороны, лучшему пониманию, с другой – обостряет восприятие сути, которая при детальном изображении утратила бы свой эффект неожиданности. С этой точки зрения становится понятнее тесная связь, существующая между известной односторонностью историй и невротической односторонностью. Проще говоря: все мы можем стать посмешищем для других именно тогда, когда проявляем односторонность на фоне общепринятых социально-культурных норм отношений.

Прототипом «героя» во многих восточных историях является мулла. Мулла – это народный проповедник, который обычно путешествует по стране вместе со своим неизменным спутником – ослом. Так как некоторые из странствующих проповедников остротами и иронией привлекали к себе интерес толпы и обращали на себя внимание своим нелепым поведением, то мулла стал в персидском фольклоре излюбленным персонажем народных историй.

Многое, что из вежливости и тактичности нельзя было высказать, в устах муллы было дозволенным или выражалось в истории, где он был героем. У иранского народа мулла играл такую же роль, что и шут при дворе европейского средневекового феодала. Этой комической фигуре было дозволено говорить правду и мудрые слова часто в преувеличенно-заостренной форме. Так, примерно восемьсот лет тому назад знаменитый поэт Востока и социальный критик Бахлулл, близкий родственник легендарного халифа Харуна ар-Рашида*, велел объявить, что он помешанный, чтобы избежать преследований. Только надев шутовской колпак юродивого, он смог продолжать просвещать свой народ.

Незадачливый мулла, всегда готовый сострить, становится частью нашего «Я». Ему можно приписать то, что смутно подозреваешь в себе как задатки своей личности, и тем самым восстановить внутреннюю гармонию: это – не я говорю неразумные вещи, это мулла во мне. Называя его, я оберегаю самого себя от пугающих свойств моей собственной личности.

Благодаря изменению позиций, сдвигу концепций слушатель или читатель вынужден сделать попытку понять представления, кажущиеся ему чуждыми, опасными или противоречивыми. Перерабатывая свои переживания и чувства, человек расширяет свою картину мира. Процессы такого рода открывают путь для терапевтического воздействия на изменение позиции или поведения.

Собственный опыт

Как и многому другому, с детских лет мы учились также вырабатывать свое отношение к историям, басням, сказкам. Мы любили их, или оставались равнодушными, или вовсе отвергали. Следующие вопросы помогут нам понять, на каком фоне вырабатывалось наше отношение к историям:

Кто читал или рассказывал Вам истории (отец, мать, сестра, брат, дедушка, бабушка, тетя, воспитательница детского сада и т.п.)?

Можете ли Вы вспомнить ситуации, при которых Вам рассказывали истории? Что Вы тогда чувствовали?

Как Вы относитесь к сказкам и историям?

Какую историю, какой рассказ, какую сказку Вы можете вспомнить сразу?

Кто Ваш любимый автор?

Какие пословицы и афоризмы имеют для Вас самое важное значение?

Одни так и не смогли выработать свое отношение к историям. Другие считают, что истории – это только религиозные притчи и библейские оказания. Третьим нравится образный язык историй, четвертые же, наоборот, испытывают к ним глубоко укоренившееся недоверие; истории чужды этим людям в эмоциональном отношении. Причем это относится скорее к религиозному содержанию, чем к самим историям.

Некоторые примеры толкования религиозных притч даются в первом разделе второй части.

Часть вторая

Притчи

Если я говорю языками человеческими и ангельскими,

а любви не имею, то я - медь звенящая или кимвал звучащий.

Первое послание к Коринфянам, 13;1