Как изгибали сталь - Северцев

Правда, на экзамены нам дали письменный перевод в том количестве вариантов, сколько было слушателей. По существующим методикам всем слушателям дается перевод одного текста, на основании чего делается вывод об уровне знаний учащихся. Мне достался текст на юридическую тематику. Как его перевести, если я даже по-русски не знаю, что обозначает тот или иной юридический термин (ну, совсем как квадратный трехчлен). Два часа я бился над переводом первого абзаца и сдал текст непереведенным. Получил отметку нуммер два. Но зато на устном экзамене я по-китайски высказал все, что думал об их системе преподавания. Минут двадцать меня никто не перебивал, затем стали говорить, что им это известно, что у меня прекрасные знания китайского языка, что они учтут мои замечания. Но я договорил до конца. За устный экзамен получил "отлично", а общую "хорошо". Всегда за экзамены по языку получал отличные отметки, а здесь на курсах нам понизили уровень иностранного языка.

После пятимесячного отдыха снова вернулся на Дальний Восток. В то лето жара стояла страшная. В аэропорту утром пахло как в бане запаренными березовыми вениками. Пришел на работу, а там и конь не валялся. Что запланировано на полугодие, ничего не сделано. Трудился как вол, гонял своих лейтенантов, но план выполнил. На подведении итогов начальник отдела, характеризуя руководителей групп, сказал, что я первые полгода трудился ни шатко, ни валко (о том, что я пять месяцев был на курсах, даже не обмолвился), но зато второе полугодие работал активно. Меня сразу же поднимают. Грозным голосом спрашивают, почему я, такой сякой, полгода баклуши бил. Я начинаю говорить о курсах. Молчать, что это за оправдание. Я снова о курсах, а меня мордой об стол. Да кто ты такой, чтобы оправдываться. Если хочешь со мной разговаривать, то стой и молчи! Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать… Пришел я домой совсем никакой. Жена меня за каждую рюмку пилит (молодец!), а тут, ни слова ни говоря, наливает мне стакан водки. Выпил я его и лег спать. Утром встал, поднял правую руку вверх, резко опустил и сказал: "Да пошло оно все к.." и пошел на работу. Иногда такое пофигистское отношение к незаслуженной критике помогает оставаться нормальным человеком, а не забитым ягненком, постоянно ожидающим укуса какого-нибудь волка.

Через пять лет службы после академии в пограничном отряде меня перевели в пограничный округ. В отряде я был на хорошем счету и не понимал, почему задерживается перевод в округ. Звания получал вовремя. Получал задания по руководству погранпредставительскими делегациями при решении сложных вопросов. Самостоятельно работал со всеми нарушителями границы. Группой подчиненных офицеров руководил уверенно. В округе меня знали. Уже после перехода в округ я узнал, что у моего руководства трижды запрашивалось мнение о переводе. И всегда следовал ответ - малоинициативен. Почему мне этого никто не говорил? Специально приезжал заместитель начальника войск округа, чтобы посмотреть на меня в работе на границе. По окончании командировки он мне сказал:

- Через неделю будешь работать в округе, хотя мне и не нравятся твои усы. Мне надо было раньше приехать и посмотреть на тебя.

Малоинициативный, а никто за это не ругает. То одно поощрение, то другое. Мешало, что округ и отряд в одном городе находятся. А твой начальник и без тебя в Ленинград переберется.

Мой начальник всеми правдами и неправдами хотел перевестись в

Северо-Западный пограничный округ в г. Ленинград и поэтому держал без движения работоспособных офицеров.

В округе была штабная творческая работа с постоянными выездами в пограничные отряды для непосредственного участия в решении сложных задач на границе. Три года, проведенные в округе, много значили для становления офицера-руководителя.

Мона-Лиза

Как у В. Высоцкого:

"В ресторане по стенкам

Висят тут и там

"Три медведя",

Расстрелянный витязь,

За столом одиноко сидел капитан" и снисходительно разглядывал представителей женской общественности города, зашедших вечером поужинать и послушать хорошую музыку.

Через столик от капитана сидели три женщины. Двоих пригласили танцевать из компании в уголке, а одна женщина, лет тридцати-тридцати двух, стройная, миловидная, с грустным, уставшим лицом сидела одна за столиком, совершенно не интересуясь тем, что происходило в ресторане.

Капитан был старомодно воспитан и не признавал современные сентенции об отношении к женщине, типа: "Пуля - дура, штык - молодец", и что если женщина грустная - ее надо развеселить, если она не шевелится - ее надо расшевелить, если она бледная - стоп, встал и решительным шагом подошел к столику заинтриговавшей его женщины.

Остановившись перед столиком, слегка склонил голову к женщине, и тихо произнес: "Разрешите пригласить Вас на танец". Женщина подняла на него глаза, встала и пошла в центр зала.

Танцевала она хорошо, как бы слыша и не слыша музыку, видя и не видя партнера, чувствуя и не чувствуя поддерживающие и направляющие ее мужские руки.

Посторонний взгляд женщины не давал повода начать разговор о чем-то, хотя бы представиться и узнать имя партнерши, или вообще говорить ни о чем. Поэтому капитан наклонился к уху женщины и сказал: "Давайте уйдем отсюда". Женщина подняла на него глаза и согласно кивнула.

Бросив на свой столик полагающуюся плату за довольствие и удовольствие, капитан пошел за женщиной в гардероб, по пути рассчитавшись с мэтром и за свою спутницу.

Выйдя из ресторана, они увидели, что пошел снег. Крупные снежинки тихо падали на тротуар, пролетая яркими точками в свете фонаря и становясь тускло-белыми в тени. Стояла неожиданная для прибрежной части города тишина. Не было ни одной машины, которая прошла бы сквозь эту тишину, расплескав ее по обочинам и обрызгав ею немногочисленных прохожих.

Взяв женщину под руку, капитан не мог найти слов, чтобы начать разговор о чем-то. Но его выручила женщина:

- Вы, знаете, я сегодня маму положила в областную больницу. Ей уже шестьдесят лет и врачи настаивают на немедленной операции на сердце. А она против. Мы с ней давно живем вдвоем. Папа умер пять лет назад, и тоже сердце.

Папа был вашим коллегой, и нам приходилось переезжать с одного места службы на другое место, а у мамы было больное сердце. Папа допоздна работал на своей работе, но успевал ухаживать за мамой, и я по мере своих сил помогала ему. А сейчас я осталась одна.

Когда я уходила из больницы, мама плакала и говорила, что это она виновата в том, что умер папа, что я до сих пор не замужем, и что мы видимся в последний раз, и что мне надо устраивать свою жизнь, поэтому я и пошла с подругами в этот ресторан.