Не тот Хагрид - Алексей Савчук

светящимися тусклым красным светом. Медленно закрывается, створки смыкаются, свет гаснет, остаётся только тьма.

Другая дверь — меньше, деревянная, резная, украшенная символами, которые я не узнаю. Открывается, створки распахиваются, свет бьёт изнутри, яркий, тёплый, зовущий.

В конце была абсолютная тьма — ничего не видно, не слышно, только пустота, которая поглощает всё, даже мысли, даже страх.

Потом — ослепительный свет, белый, жгучий, который проникает сквозь закрытые веки, сквозь череп, в мозг, заполняет всё существо, не оставляя места ничему другому.

Ощущение падения или взлёта, трудно определить, потому что нет ориентиров, нет верха и низа, только движение, ускорение, невозможность остановиться.

Я вскрикнул — наконец голос вернулся, вырвался из горла, но было поздно, слишком поздно что-то изменить. Тело обмякло, мышцы перестали держать, вождь поймал меня, не дал упасть на землю. Глаза закрылись сами, веки тяжёлые, непреодолимые.

Темнота накрыла меня окончательно.

Она была абсолютной, полной, лишённой снов, мыслей, ощущений — просто провал в существовании, как будто меня не было, как будто время остановилось, заморозив в том мгновении, когда сознание отключилось после финальной вспышки тотемов. Я не знал, сколько прошло времени, не чувствовал течения часов или дней, не видел образов, не слышал звуков. Даже внутренний диалог прекратился, оставив только пустоту, которая была одновременно пугающей и умиротворяющей. Словно меня растворили в чёрной воде, где не было ни верха, ни низа, ни направления, ни смысла — только бесконечное ничто.

Где-то на периферии этой пустоты, на самой границе между существованием и небытием, я ощутил движение. Не видел, не слышал, но почувствовал, как меня поднимают, как массивные руки обхватывают обмякшее тело, как воздух меняет свою плотность вокруг, становясь то плотнее, то разреженнее, словно меня несли сквозь толпу, сквозь пространства, наполненные дыханием множества существ. Не мог понять, кто несёт, куда несёт, зачем несёт, потому что сознание было где-то далеко, отключённое, спрятанное глубоко внутри, защищённое слоями магического транса, который шаман наслал ритуалом, запечатав три дня моей жизни в кокон беспамятства.

Потом было что-то вроде укладывания — ощущение мягкости под спиной, тепло шкур, запах дыма и зверя. Прикосновения к лицу, к рукам, к груди — проверяющие, тревожные, но бережные. Голоса где-то рядом, приглушённые, искажённые, словно доносящиеся сквозь толщу воды. Не мог разобрать слов, только интонации — страх, надежда, отчаяние.

Время перестало существовать. Была только тьма, иногда пронизанная смутными ощущениями — влага на губах, когда кто-то пытался напоить. Не получалось, вода стекала мимо. Тепло большой ладони на лбу, проверяющей что-то. Звук пения, низкий, гортанный, колыбельная на незнакомом языке, которая проникала сквозь слои беспамятства и создавала слабое ощущение защищённости, присутствия, того, что я не один в этой пустоте.

Иногда чувствовал, как что-то меняется внутри. Словно три части, три осколка одного целого, медленно сближались, притирались друг к другу, искали способ сложиться в единый образ, в цельную личность. Болезненный процесс, похожий на срастание костей после перелома. Чужеродное становилось своим, своё расширялось, включая чужеродное. Границы размывались, исчезали, оставляя нечто новое — не одно, не другое, а третье, рождённое из двух.

Глава 28. Малая цена

Я открыл глаза медленно, с огромным трудом, словно веки были налиты свинцом. Первое, что увидел, был потолок шалаша — переплетение веток, покрытых шкурами, через которые пробивался дневной свет. Всё казалось ярче, чётче, насыщеннее, чем помнилось. Звуки доносились отовсюду, накладываясь друг на друга, но не сливаясь в какофонию. Не дать ни взять ощущение похмелья.

Повернул голову медленно, преодолевая сопротивление затёкших мышц. Шея затрещала, позвонки щёлкнули, прокатив волну дискомфорта от основания черепа до плеч. Боли не было, только ощущение скованности.

Увидел мать, смотрящую на меня с таким лицом, пристальным немигающим взглядом, что стало не по себе. Фридвульфа всхлипнула, увидев, что я открыл глаза. Протянула руку, дрожащую от эмоций, коснулась моего лица, погладила щёку. Словно проверяла, что я действительно живой и очнулся. Потом обняла — осторожно, боясь навредить, прижала к груди. Плакала, но уже от радости, от облегчения.

Тут и отец дал о себе знать. Заметил его фигуру, вышедшую на свет от дальней стены шалаша. Роберт улыбнулся — слабо, едва заметно, но искренне. Глаза наполнились слезами, хотя волшебник сдерживался, не давая им пролиться.

— Ты вернулся, — прошептал отец хрипло, голос был измученным, как после трёхдневного безостановочного разговора. — Мы думали… боялись, что не вернёшься.

Тело было чужим, тяжёлым, не слушалось команд. Руки и ноги казались ватными, каждое движение требовало огромных усилий. Слабость накрывала волной, придавливала к шкурам, заставляла хотеть снова закрыть глаза, провалиться обратно в сон.

Но одновременно, где-то глубоко внутри, чувствовал прилив новой силы. Дремлющей, копящейся, ожидающей момента проявиться. Словно проснулось что-то мощное, что спало всю жизнь, и теперь начинало разворачиваться, занимать своё место в теле и сознании.

Голод был диким, животным, заставлял желудок скручиваться болезненными спазмами. Три дня без еды, усиленные стрессом, кровопотерей и возможно отравлением — испытание, которое тело ребенка могло не выдержать. Голод требовал немедленного насыщения, не интересуясь качеством, только количеством.

Это было похоже на то, как если бы в маленькую, тесную комнату вдруг начали проникать потоки свежего воздуха. Я чувствовал, как магия, раньше бывшая чем-то внешним, чем-то, что я мог использовать, теперь стала частью меня. Она текла по венам вместе с кровью, пульсировала в кончиках пальцев, отзывалась тихим гулом на звуки и запахи внешнего мира. Это было не просто "наличие" магии, это было полное слияние с ней, и от этого было одновременно и страшно, и пьяняще.

Жажда была ещё сильнее. Горло сухое, как пергамент, язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Попытался сглотнуть, но слюны не было, только сухость, которая царапала, жгла.

— Воды, — прохрипел едва слышно.

Роберт мгновенно протянул деревянную кружку, поднёс к губам, помог наклонить голову, поддерживая затылок. Вода была холодной, чистой, с лёгким минеральным привкусом, самой вкусной в обеих жизнях вместе взятых. Глотал жадно, не останавливаясь, пока кружка не опустела. Последние капли скатились по подбородку.

Просил ещё, и отец давал, наполняя кружку снова из большого глиняного кувшина в углу, пока жажда не утолилась настолько, что стало возможным думать о чём-то другом.

На лбу было ощущение жжения, покалывания. Поднял дрожащую руку, коснулся лба, нащупал повязку. Потянул слегка, и она легко свалилась, падая на шкуры. Под ней была новая кожа, розовая, нежная, и едва заметные шрамы — три тонкие линии, повторяющие форму рун.

— Они исчезнут через несколько дней, — сказал Роберт, видя, что изучаю шрамы. — Шаман сказал, что руны были временными,