Дети города-героя - Ю. Бродицкая

фронт, на передовую. Как будто цех, в котором он работал, находился за тысячи километров от фронта. Как будто его рабочее место было спокойным, глубоким тылом…

…В Ленинград Василий Васильич приехал почти перед самой войной, в сороковом году. Точнее, осенью сорокового. Но на заводе, где он работает, все считают его коренным ленинградцем. Так оно, собственно, и есть. Разве что к слову «коренной» следует добавить еще и «почетный». Ведь жизнь его неразрывно связана с той порой нашего города, о которой историки и поэты одинаково пишут: «Девятьсот героических дней».

Только в четырнадцать лет он впервые увидел большой город. Да что там большой… В небольших он тоже не бывал до этого ни разу. Даже в своем районном. От деревни, где родился и жил Василий Васильич, до областного центра — Вологды — лежало огромное по тем временам расстояние в полтораста километров, а до ближайшей — не железной, нет, — до ближайшей шоссейной дороги — пятьдесят. И когда в сороковом году начался первый набор в ремесленные училища, Вася Иванов понятия не имел, хочет он в Ленинград или не хочет. Вопрос этот решили за него односельчане. Трое сирот оставались тогда в семье Ивановых. Двоих младших определили в детский дом. Старшего — Василия — отправили в училище. Парень смекалистый. Проучится в ремесленном четыре года — человеком станет.

«Стать человеком» Василию пришлось куда раньше. Четыре года учебы обернулись для него всего лишь одним годом. Не успел он сдать первые экзамены, как началась Отечественная война. Враг угрожал Ленинграду, подступал к нему все ближе и ближе. Ребят из училища эвакуировали подальше в тыл, увозили учиться и работать, кого в Пензу, кого на Урал. Василий не стремился в тыл. Он рвался на фронт. В разведку. Вот где, казалось ему, могут пригодиться его не по годам маленький рост, худоба, юркость, умение ориентироваться в лесной чаще, разбираться в звериных повадках, птичьих голосах…

Но Василий не попал ни на Урал, ни в Пензу, ни в разведку. Каждый день уходили с завода в армию рабочие. В цехах становилось пусто. Станки замолкали, а фронт требовал оружие. И мирный завод, выпускавший до войны линотипы, должен был научиться теперь ковать оружие, разящее врага насмерть. Училище отбирало для завода лучших. Иванов оказался в их числе.

…Увидев Василия в цехе впервые, мастер чуть не ахнул. «Ну и работничек. Настоящий „мальчик с пальчик“». Но вслух ничего не сказал. Война, что будешь делать. Скрепя сердце дал он Василию первое задание.

Деревянный ящик, который Василий разыскал на заводском дворе и приволок в цех к станку, окончательно расстроил мастера. Рабочий на подставке. Разве это рабочий!..

Но Василий, устроившись поудобнее, сразу пустил станок. Мастер наблюдал за ним настороженно. Ишь как спокоен. Будто и правда век тут стоит. Ну, в таком возрасте уверенности хоть отбавляй, а брака при этой уверенности…

Потом, позже, осмотрев изготовленные Василием детали, чуть успокоился. Придраться вроде и не к чему. А еще через несколько дней, когда Иванов предложил способ обрабатывать одну из деталей быстрее, мастер сказал уважительно:

— Выходит, верно, что мал золотник, да дорог. — Потом добавил задумчиво: — Голова-то у тебя работает, Василий Васильич…

С того самого дня так и пошло, что Васю Иванова все стали называть по имени-отчеству.

За короткое время число подставок в цехе так увеличилось, что теперь они стояли почти у каждого действующего станка. Но хотя у Василия Васильича она была самой, пожалуй, высокой, именно он первым среди фрезеровщиков стал намного перевыполнять сменное задание. Именно к его станку все чаще подходили за советом молодые рабочие.

…Тезка Василия Васильича, Вася Гуськов, нервничал не на шутку. В самом деле, работает он добросовестно, старательно, честно. Да и как он может работать по-другому? Что же он, не советский человек, что ли? Знает ведь, куда идет продукция. А детали получаются бракованные.

— Ты взгляни, Василий Васильич. Все как будто делаю верно, а на поверку выходит неверно.

Взял Василий Васильич деталь — перекос. Взял другую — опять перекос. Подошел к гуськовскому станку. Проверил установку, сказал с укоризной, по-взрослому:

— Приспособление у тебя сносилось. Сменить пора, новое сделать надо, Васек, а ты что же, поленился, что ли?..

Гуськов опустил глаза, покраснел, ответил глухо:

— Не поленился я, Василий Васильич, времени жалко было.

Тот вздохнул понимающе:

— Времени жалко, конечно, а деталей разве не жалко?..

Не один Гуськов искал совета у мальчишки, которого все называли по имени-отчеству. Гуськов, Липунов, Васильев, Гасуля… Много тогда их было…

…Спустя тридцать лет!.. Хорошо писать романы с таким названием. А если не роман, если правду? Как тут вспомнишь в строгом хронологическом порядке все, что было когда-то?

Ну вот, скажем, «максим-ленинградский». Хотя нет, «максим-ленинградский» появился позднее. В ту первую военную осень и зиму в цехе ремонтировали винтовки, делали минометы и пулеметы тоже. Только не новые пулеметы. В цех поступали пулеметы, вернее, остатки пулеметов, которые были сняты с разбитых в боях самолетов. Их надо было разобрать. Откинуть части, которые уже ни на что больше не годились. Отобрать те, которые еще можно было использовать. Потом из нескольких разбитых пулеметов собрать один пригодный.

Некоторые детали пускали в дело сразу. Некоторые приходилось предварительно обработать на станке. Жестоким испытанием для ребят была эта работа. Ведь за каждой деталью, что проходила через их руки, стояли погибшие летчики, стрелки, механики… Пятна на деталях были кровью этих людей. Ворсинки — остатками одежды…

В одной из написанных после войны книг мне повстречалась фраза, что в военную пору подростки стояли за станками по двенадцать часов в сутки. Если бы только по двенадцать!.. Рабочих рук в войну не хватало, и двенадцать часов у станка стали нормой. Обычной нормой. Законом военного времени. Но у Василия Васильича, как и у многих его сверстников, была своя норма. Собственная. И она никак не укладывалась в двенадцать часов. Его норма означала: двенадцать и еще два часа. Двенадцать и еще пять часов. Двенадцать… Ну, в общем, двенадцать и еще столько, сколько потребуется для дела.

…В тот день он простоял у станка с восьми утра и до двух часов ночи. Хотя к двум он, пожалуй, добрался уже до дома. В темноте, ощупью нашел койку. Лег. Закрыл глаза. Уснул. Уснул так крепко, что, когда бомба ударила в дом, он не сразу понял, что случилось. Но удар повторился, и до него донесся отчаянный крик коменданта общежития:

— По траншеям, ребята! По траншеям!..

Василий Васильич выскочил на улицу, не успев захватить