Хищное утро (СИ) - Юля Тихая

часто меняется: кто-то приезжает, кто-то уезжает; и среди них были, похоже, сотни людей, которые хотели продать или купить вещи, некоторым из которых вообще не следовало бы существовать. В алхимическом ряду несколько столов подряд занимали наркотики, а в артефакторном была целая этажерка, заставленная взрывателями.

Но ладно бы то, что люди занимались недостойными, опасными вещами. Они ведь пришли сюда не просто так, с улицы. Они проходили какое-то собеседование, приносили, вероятно, клятвы; они получали крысиные деньги, отпирающие невидимые двери. И где-то там, в городе, были люди, которые держали в руках все ниточки. Там был человек, принимавший решения и ведущий списки.

Был ли это… Крысиный Король?

Это был сюр, это был абсурд. Но вместе с тем, я признавала, это был хороший ход. Если Крысиный Король и мог подкупить колдунов хоть чем-то, это была, конечно, запретная магия. Та самая, что была недоступна и порицаема, та самая, которой вообще, говорят, не существовало — и которая манила собой много десятков лет.

Я знаю, о чём говорю: мой отец был чернокнижник. Он придумал страшные, чудовищные вещи, и мечтал сделать их даром своего нового Рода.

Может быть, я должна бы радоваться тому, что он умер.

— Спасибо, Бишиг, — Става хлопнула меня по плечу. — Думаю, ты не понадобишься. Я велю кому-нибудь из ребят отвезти тебя домой вместе со всем зоопарком.

Я кивнула, а потом всё-таки спросила:

— Почему штурм? Вы же никого толком не поймали. Всё это было долго, кто-то наверняка узнал. Не лучше ли было проследить? Тихо?

Става поморщилась, но, кажется, не разозлилась. И сказала только:

— Запахи.

Хорошо обученная лиса могла бы взять запах недельной давности — в идеальных условиях, которых никогда не бывает в жизни. Но если вокруг было много других людей, если рядом алхимические средства или если был, скажем, дождь — лиса могла поднять след от силы сутки. Следить и медлить было бы риском, и Става на него не решилась.

— Минут тридцать подожди, я кого-нибудь тебе выделю. Можешь пока, — Става криво усмехнулась, — почитать тут что-нибудь.

Я не стала ничего читать: от вида многих из запретных книг бросало в дрожь. Я прошла по рядам, поглядела, как блестят в свете ламп ступки с алмазным напылением, — совершенно обычные, в них не было ничего запретного, кроме, возможно, происхождения. Полюбовалась на россыпь ловцов снов с накопителями, которые запретили лет пятьдесят назад, когда очередной пленник прекрасной грёзы отказался просыпаться. Рядом стоял ящик с россыпью резных деревянных амулетов: «На удачу», «На богатство», «На счастье» — и прочие абстрактные пожелания, запрещённые из-за непредсказуемости воздействия.

По соседству выстроились в ряд деревянные фигурки от силы с ладонь в высоту; работа была невероятно тонкая — здесь можно было разглядеть и цветы в причёске, и навершие посоха, и морщинки-лапки вокруг глаз. Вот женщина в карнавальной маске правит лодкой, а вот улыбчивый юноша в шароварах почёсывает сидящую у него на плече птицу.

Отражения, — гласила надпись под ценой. — Неклассический набор для интуитивного гадания. Липа, ручная работа.

Рядом с табличкой сидел, смешно сложив уши, деревянный заяц.

lvi

Никогда, никогда я не позволила бы себе такого: есть правила, есть принципы, есть, в конце концов, этикет, вбитый на самую подкорку сознания. Но теперь всё во мне замерло, умерло; всякий звук стих; и в сбитом ритме, который отсчитывало беспринципно громкое сердце, весь мир виделся теперь прозрачным и пронзительно ясным.

— Где Ёши? — отрывисто спросила я у горгульи, замершей каменной скульптурой у калиток.

Расплывчатая путаница образов: светлые полотна халатов, уходящие по улице вниз, к трамвайной остановке.

— Отменить приглашение, — велела я, и ничто внутри не дрогнуло. — Снять право управления. Задержать при появлении.

Камни ритуального комплекса, на котором сидела горгулья, мигнули, будто переговариваясь, — и создание важно кивнуло, а затем прикрыло глаза, погружаясь вновь в безучастный сон.

Я шла к дому, и внутри меня всё было ровным, жёстким, пронзительным. Распахнула шкафчик на кухне, сорвав охранные печати и ляпнув кровью на обои; сняла с крючков десяток ключей, нанизала их на бечёвку. Закурила и позволила дыму течь, будто воде, и закрутиться вихрем у рупора вентиляции. Поднялась на третий этаж, перешагивая через ступеньку, рванула двери — и отперла первый из замков.

Ёши держал свои комнаты в относительном порядке: все инструменты были разложены по ящичкам, а деревянная стружка сметалась в жестяные банки, сохраняя пол чистым. Через всю мастерскую были протянуты верёвки, на которых Ёши развесил зарисовки, — они покачивались, чутко реагируя на движение воздуха; к большой магнитной доске над столом прицепились наброски с размерами: виды спереди, сверху и с каждого из боков.

Рванула ящики стола, небрежно перемешала карандаши. вытряхнула подложку, простучала дно. Ещё один ящик, и следующий. Плоский короб с бумагами я вывернула над полом — и позволила листам разлететься по паркету стаей испуганных птиц; в их крыльях многократно отражалось, как в зеркалах, моё карандашное лицо. Я топтала рисунки безжалостно, почти не замечая трагического шелеста бумаг.

В ящиках — одно только дерево, но я всё равно открывала каждый, зарывалась руками в заготовки, прощупывала стенки. Безжалостно сдвинула в центр комнаты стеллаж с готовыми работами, — ни одна из десятка недоделок не содержала на первый взгляд чар, но кто знает, зачем нужны были все эти птицы, и не были ли они тоже каким-нибудь символом, принятым у чернокнижников?

Подцепила ножом краешек обоев, прикрывающих спрятанный в стене сейф. Но Ёши был недостаточно глуп, чтобы считать, что я могла бы о нём не знать: сейф был пуст и дышал пылью.

Отходящий в углу плинтус тоже не скрывал грязных тайн, одни только проржавевшие гвозди и мышиный ход. В потайном ящичке бюро — смешанная с табаком лёгкая дурь, судя по виду жестяной коробочки и лишь слегка поцарапанной фольге — даже не вскрытая.

Я потрясла шторами, высунулась из окон, заглянула за батарею, расчихалась, разозлилась и перешла в кабинет, оглушительно хлопнув дверью.

Этой комнатой мой супруг вообще, похоже, почти не пользовался; да и какие могли быть дела у человека, который готов был бегать от любой родовой обязанности. Шкафы были пустыми, ящики стола — тоже, и даже тяжёлый малахитовый прибор остался здесь от прошлого владельца, а чернильница оказалась пустой и липковатой. Ёши принёс сюда только печатную машинку, старенькую, но бойкую, с отдельным рядом клавиш для отпечатки герметической символики; на единственной занятой полке нашлась от силы пара десятков книг.

Я дёрнула ручки шкафа, прошлась пальцами по корешкам. Зен Лаалдхаага, «Личностная нумерология». Маркус Кромм,