Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

но он не мог сказать об этом. Пить! Эта мысль вытеснила все остальные. Он уже не видел ничего вокруг, только влага, желанная, живительная влага представала его внутреннему взору. Холодный кувшин тяжел, в нем плещется вино, пить прямо через край… Сегодня утром у робле был странный привкус. Опиум! К вину подмешали опиум! Вот почему не держат ноги и губ не разомкнуть! Успокоенный тем, что разрешил эту загадку, осужденный устало смежил веки.

У бывшего госпиталя кортеж свернул на площадь Ла-Себада, где торговали ячменем. Здесь стало просторнее: каре солдат сдерживало напиравшую толпу. Распятие, колыхавшееся впереди, направилось в сторону виселицы. «Так, значит, меня повесят», – равнодушно подумал приговоренный. А прокурор требовал четвертовать его и выставить голову в Лас-Кабесасе, а отрубленные члены – на острове Леон, в Севилье, Малаге и Мадриде.

Солдаты вытащили его из возка, подхватив под мышки, и поволокли по ступеням на эшафот: ноги не слушались. К выкрикам: «Изменник!» и «Да здравствует король!» неожиданно добавились другие: «Слава Риего!», «Даешь конституцию!» Прислонившись к столбу, казнимый медленно повернул голову в сторону, откуда, как ему казалось, неслись эти крики. Палач надел ему на шею петлю.

* * *

Риего повешен!

Не веря своим глазам, Михаил Орлов еще раз перечитал письмо от Николая Тургенева. Потом схватил присланные им газеты, начал листать, отыскивая отчеркнутые места.

«Мадрид, 6 ноября 1823 года. Сегодня Рафаэлю дель Риего был вынесен смертный приговор, его перевели в часовню тюрьмы де ла Корте. Сей несчастный отныне внушает только сострадание; не уподобимся же свирепым революционерам и не станем проклинать его за несчетные злодеяния в конце его земного существования. Риего раскаялся в своих преступлениях и вверил свою душу Господу. Его письменное признание было напечатано в испанских газетах, вот его перевод:

“Я, Рафаэль дель Риего, находясь в здравом уме и твердой памяти, веруя в таинства нашей святой Религии, установленной матерью нашей Церковью, в лоне которой я желаю умереть, побуждаемый голосом моей совести, говорящей во мне все сильнее вот уже две недели, заявляю всем, у кого сохранилась обо мне память, что я умираю примиренным со всемогущим Провидением, поскольку признаю себя виновным в грехах, заслуживающих смерти. Я объявляю также, что глубоко раскаиваюсь в своем участии в так называемой конституционной системе, в революции и пагубных ее последствиях. Я молю Господа нашего простить мне все эти прегрешения. Я прошу прощения у святой Церкви и моего Короля. Дон Рафаэль дель Риего”».

Не может быть! Это подлог! Или же Риего заставили подписать эту бумагу – инквизиция знает толк в изощренных пытках!

«Мадрид, 7 ноября. Рафаэль дель Риего, обвиненный в государственной измене, был повешен сегодня на площади Ла-Себада. В свои последние минуты главарь революционеров проявил постыдную слабость; на пути от тюрьмы до виселицы ему несколько раз становилось дурно».

Орлов даже застонал. Да, Риего пытали! Его слабость была физической, а не душевной. Человек, не раз смотревший в лицо смерти, сражавшийся до последнего и захваченный в плен, когда его отряд был разбит, не устрашился бы виселицы, но силы телесные не беспредельны…

Среди французских газет была вложена британская листовка. Орлов подумал, не позвать ли Катеньку, она лучше знает по-английски, но нетерпение одолело его, он стал разбирать текст сам.

«РИЕГО!

Ужасный жребий брошен. Просвещенный патриот, добродетельный Риего пал от позорной руки палача! Деспотизм пролил кровь, за которую следует отомстить заговору тиранов, сплотившихся против Свободы! Сия Свобода, основанная на вечном Божьем Законе и неотъемлемых правах человека, справедливое Провидение, объединяющее и укрепляющее союз добрых людей, в свое время отмстит за проклятое деяние! Пока же пусть скорбящие защитники Вольности в знак своей печали и сочувствия к неизбывному горю вдовы и близких Благородного Мученика за правое дело, живущие ныне в Англии, облачатся в глубокий траур – малый зримый знак того, чего не выразить словами! Пусть этот траур длится тридцать восемь дней – столько же лет было отпущено судьбой принесенному в жертву Риего!»

Михаил Федорович встал, подошел к окну, выглянул в садик. Ему хотелось изгнать привычными мирными картинами страшные образы, вызванные воображением.

Листья давно облетели, но снег еще не выпал, только иней припорашивал по утрам траву, точно сахарной пудрой. Не повторилась бы только теплая зима, вызвавшая голод во всей Киевской губернии! Обманутые солнцем, озимые проклюнулись раньше времени, и их погубили заморозки… Николушка в пелеринке и картузике гонялся за какой-то птичкой, взмахивая руками и взвизгивая от восторга, няня бегала следом.

Тридцать восемь лет… Неизбывное горе вдовы…

Риего предали. Бальестерос не пришел к нему на помощь, когда герой Лас-Кабесаса выбрался из осажденного французами Кадиса в Малагу, чтобы пробиваться к Картахене. К Квироге судьба оказалась милостивее: англичане вывезли его из Ла-Коруньи.

Ужасная смерть Риего – на совести царя. Это он требовал на Веронском конгрессе, чтобы Франция задушила революцию в Испании, как Австрия – в Италии. Французское правительство противилось новой войне, но Шатобриан – божок слезливых ханжей из парижских салонов – призывал французов спасти Фердинанда VII от участи Карла I и Людовика XVI, обезопасить себя от «испанской заразы» и последовать примеру Англии, которая в 1793 году вступила в войну с революционной Францией ради восстановления порядка во всей Европе!

Напрасно депутаты-либералы уверяли, что Франция не хочет этой войны: сторонники похода кричали громче просто потому, что им не затыкали рот. Манюэля, гремевшего, что революция – это великан, которого можно победить, но нельзя уничтожить, исключили из Палаты и вывели из зала под конвоем; он сделался новым народным героем, но в начале апреля французская армия, возглавляемая герцогом Ангулемским, перешла через Пиренеи. «Вы хотите выдать Испанию инквизиции!» – предупреждал Манюэль. Он оказался прав…

Ровно через полгода все было кончено; Александр получил ликующее письмо от Шатобриана и зачитал его вслух на торжественном обеде в лагере под Тульчином, после смотра и маневров: «Государь! Испания и Португалия освобождены: две революции прекращены одновременно; два короля вновь возведены на троны… Вам, государь, как вдохновителю Союза, должны быть в известной мере приписаны эти удивительные успехи!» В таком случае, пусть припишет себе и другие – казни и репрессии, которые не замедлят обрушиться на испанских патриотов. Герцог Ангулемский заранее потребовал у Фердинанда VII согласия на общую амнистию, когда он вернет себе полноту власти, но монархи забывают свои обещания так же быстро, как раздают их. Что в Испании, что в России…

За одно лишь упоминание о конституции теперь могут обвинить в государственной измене и подрыве устоев. После показательной порки, устроенной Руничем, Петербургский университет получил «кафедру