Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

физически. Но «великосербы», как выяснилось, умели творить чудеса. Выслушав мнение Петербурга (дескать, парни, сейчас вы зарвались настолько, что даже мы не поддержим), они ухитрились исчезнуть из оккупированной зоны всего за сутки, вместе с пожитками — натурально, к великому огорчению Вены. «Август четырнадцатого» вновь не состоялся.

И тем не менее остановить колесо истории не может никто. Распад Балканского блока создал на полуострове принципиально новую конфигурацию, очень выгодную двум Рейхам, в связи с чем прочие «великие силы», формируя будущие коалиции, перелицовывали тришкин кафтан под себя. Это было совсем не просто, поскольку Греция отошла в сторонку, с разрешения Лондона торгуясь с Парижем и Римом и намекая, что немцы предлагают больше, а Румыния, ранее смотревшая в рот Вене, вслух, до неприличия прямолинейно подсчитывала, кто сколько заплатит за удовольствие.

Как бы в стороне от базара оставалась только выпавшая из колоды Болгария, униженная, но по-прежнему мощная и очень злая на всех. Но логика событий — невозможность примирения с сербами, ненависть к румынам и быстро теплеющие отношения с турками (в 1913-м, вопреки настойчивым требованиям сербов, не пошедшими на Пловдив и тесно связанными с Берлином) — подталкивала Софию к союзу с Рейхами. А это совершенно не устраивало Петербург, где понимали, что в случае серьезной свалки болгары с чувством полного удовлетворения вомнут Сербию в грязь.

Предотвратить такое развитие событий, добившись возвращения к рулю «русофилов», было главной задачей, решить которую предстояло Александру Савинскому, и он, в декабре 1913-го вручив верительные грамоты, сразу взял быка за рога, поставив во главу угла «необъяснимый и чисто болезненный страх» Фердинанда потерять престол. Кобург к тому времени подозревал, что Россия, затаив обиду за 1912-й именно на Болгарию, которая послушно ждала, а не на черногорцев, которые самовольно начали, и не на сербов, которые их поддержали, работает в этом направлении.

Мягко убеждая царя в том, что Петербург не может желать его свержения хотя бы потому, что свято чтит «божественное право монарха», Савинский пытался разъяснять, что главная угроза Дому Кобургов заключается «в попытках правительства навязать народу противную его сознанию немецкую политику». И поскольку, чего уж там, «некоторые обиды Его Величества на ряд действий России отчасти справедливы», Петербург, сожалея о недочетах, готов «несколько компенсировать», убедив державы для «нравственного удовлетворения» отдать Болгарии остров Самофракию и порт Родосто в Белом (Эгейском) море.

Идея — в сущности, неплохая, так как, лично вернув Болгарии хотя бы часть украденных «союзничками» земель, Фердинанд серьезно повысил бы свой рейтинг, — тем не менее провалилась на корню. Государь близко дружил с кронпринцем Николаем, и потому Сергей Сазонов велел Савинскому, лично придумавшему схему с островом и портом, «прекратить деятельность в данном направлении, чтобы не делать Греции лишнюю неприятность за наш счет».

Не рискну судить, насколько такое решение было правильным (в конце концов, министру приходилось связывать множество ниточек, и мне сто лет спустя оценивать его мотивы невместно), а вот отрицательный ответ на просьбу разрешить «затратить средства на приобретение расположения болгарской печати, а также видных болгарских партийцев, испытывающих симпатии к России», на мой взгляд, был явной ошибкой — не менее грубой, чем рекомендация «относиться к софийской суете спокойно», поскольку «в конце концов, мы гораздо более нужны Болгарии, чем она нам. Рано или поздно она это поймет, и тогда обращение ее к нам будет более искренно и плодотворно».

Петербург с настойчивостью законченного кретина наступал на всё те же грабли, и в итоге, имея все данные об активности посла, неосторожно обронившего однажды, что «зыбкая, невнятная позиция царя, в сущности, единственная причина розни между Болгарией и Россией», Фердинанд, великий мастер блефа, решив, что посол тоже блефует, обвинил Александра Савинского в двуличии и вмешательстве во внутренние дела, а также в подготовке покушения.

«Русский посланник, — писал он в раскаленном "Августе четырнадцатого" близкому другу в Вену, зная, что письмо попадет на стол кайзеру, — продолжает подлые операции против моей личности, использует разных болгарских и сербских анархистов с явной целью создать повторение "сараевского дела". Россия жестоко ошибается, так как с моей смертью она потеряет последнюю надежду на всякое влияние в Болгарии. Это вызывает определенное недоверие к позиции императора и укрепляет меня в мысли о дружественном вам нейтралитете».

Таким образом, играя с Болгарией по старым правилам, видя в ней только взбрыкнувший, но уже усмиренный объект манипуляций, «питерские» вновь просчитались. «Наказанная» Болгария и ее, как полагали на Неве, навеки запуганный царь прогибаться не собирались и определяться не спешили. София следила за событиями, намереваясь оставаться в стороне, пока не станет ясно, с кем быть, чтобы на сей раз выиграть.

ТАКАЯ-СЯКАЯ, СБЕЖАЛА ИЗ ДВОРЦА...

Давайте забежим вперед и ознакомимся с Высочайшим Манифестом от 5 октября 1915 года. Дословно и без купюр: «Коварно подготовляемая с самого начала войны и всё же казавшаяся невозможною измена Болгарии славянскому делу свершилась: болгарские войска напали на истекающую кровью в борьбе с сильнейшим врагом верную союзницу Нашу Сербию. Россия и союзные Нам державы предостерегали правительство Фердинанда Кобургского от этого рокового шага. Исполнение давних стремлений болгарского народа — присоединение Македонии — было обеспечено Болгарии иным, согласным с интересами славянства, путем. Но внушенные германцами тайные корыстные расчеты и братоубийственная вражда к сербам превозмогли. Единоверная нам Болгария, недавно еще освобожденная от турецкого рабства братскою любовью и кровью русского народа, открыто стала на сторону врагов Христовой веры, славянства, России. С горечью встретит русский народ предательство столь близкой ему до последних дней Болгарии и с тяжким сердцем обнажает против нее меч, предоставляя судьбу изменников славянства справедливой каре Божией».

Читаю и удивляюсь. Вернее, огорчаюсь. Ибо при всем понимании роли агитации и пропаганды, адресованной ширнармассам для объяснения, почему им надо шагать именно так, и никак иначе, не могу согласиться почти ни с чем. Всё было совсем не так, и в «верхах» не могли не понимать этого, а вспоминать про «интересы славянства», за два года до того позволив сербам и грекам нарушить договор, а затем мило закрыв глаза на шалости румын, было как-то некрасиво.

Желая видеть Болгарию в своем альянсе (а такое желание было), великий князь Николай Николаевич, главком русской армии, в самом начале войны указывал главе МИД Сергею Сазонову «на несомненную желательность [...] заключить при нынешних обстоятельствах военную конвенцию с Болгарией, участие которой неоценимо, если только это будет возможно с политической точки зрения». Следовало хотя бы предложить Софии что-то кроме красивых слов, потому что в словеса, по итогам Второй Балканской, там даже