Эдик. Путешествие в мир детского писателя Эдуарда Успенского - Ханну Мякеля

Возможно, накарябанное письмо все-таки имело более важное значение, чем я думал.

Вспоминается и другой эпизод. Когда я опять распекал Ээту за что-то случившееся в Финляндии или за показавшееся непомерным требование (этот вечный учитель народной школы во мне), он вновь обрел необходимое каждому человеку чувство собственного достоинства, взглянул на меня, выслушал мои слова, понял их и выпалил с выросшей за мгновение силой своего «эго», горячо и быстро: «Ханну, ты сам не подарок…»

Я рассмеялся и все твержу эту фразу до сих пор.

Однажды Эдик приехал сюда на своей машине вместе с Леной. Марку машины я не помню, довольно большая японская, старого типа (Datsun-Nissan Laurel, выясняется, когда я спрашиваю), подержанная, была куплена в Голландии у мужа Элс де Грун, Хенка, когда Эдуарда наконец пустили и в эту страну. Хотя с кручением баранки и были связаны всевозможные заморочки, Эдуард любил водить, когда был в хорошем настроении. Свободная дорога заполнялась тогда полностью одной машиной от обочины до обочины… Но в Финляндии нужно было ездить иначе, не зигзагами. И Ээту пришлось попытаться. К моим советам он прислушивался не часто, хотя в припадках вежливости и утверждал позднее, что они мудрые.

Ээту с Леной приехали в Ситарлу, а на следующее утро мы отправились по старой памяти в Таммисаари, на остров Скольде, встретиться с Иле Питкяненом.

С паромом разобрались нормально и добрались наконец до двора. Еда была замечательная, как всегда, рыба с картошкой и зеленью, все свежее. Зелень добывалась в саду, за которым ухаживал Иле с линейкой в руке, но поэтому-то он и приносил хорошие плоды. А рыбу давало море или местный рыбак. День был приятным, а затем наступил момент отъезда. Попрощались, поблагодарили и сели в машину.

Двигатель завелся, но на этом все закончилось. Ибо когда Ээту попытался дать задний ход, передачу заклинило. Эта коробка передач закончила свой земной путь. Как ни крутил и ни вертел ее инженер — не помогло. Рычаг не шевелился.

Эдуард занервничал. Он подергал за рычаг переключения передач, сделал ряд быстрых движений и сдался.

— Ханну, машина сломалась. Она уже старая. Оставим ее здесь. — Эдуард говорил быстро, на своем сильнейшем московском диалекте. — Купим завтра новую.

Я знал, что даже в Финляндии ничего не делается так быстро; и денег, пожалуй, не было на счете, по крайней мере, на сумму цены машины. И прежде всего следовало попытаться все-таки хоть как-нибудь отремонтировать этот автомобиль, чтобы нам уехать.

Эдуард, однако, потерял к собственной машине всякий интерес: хлам есть хлам. Но я, как это ни странно, не уступил, а спросил, не найдется ли на острове автомеханика, какого-нибудь allti alio (на все руки мастера — шведск.), который смог бы выполнить хоть предварительный техосмотр машины. Иле и правда знал умельца. Он позвонил и сказал, что тот сейчас дома и придет, когда освободится. И вот мы сели на ступеньках, ожидая спасителя, Эдуард мрачный и неразговорчивый, я все-таки лишь отчасти мрачный, хотя тоже неразговорчивый, и только Лена сохраняла спокойствие или видимость такового. Время шло, и прекрасный летний день клонился к вечеру.

Тут подоспел Кай, дюжий финский швед, еще один крепкий мужик прямо из шукшинских рассказов, но этот крепкий мужик был молчаливым и трезвым. Он поздоровался за руку своей лопатообразной ладонью, произнес несколько слов на своем шведском жителя финских шхер, осмотрел машину, выжал сцепление, взялся за рычаг переключения передач и заставил его своей медвежьей силой перейти обратно с заднего хода на нейтрал, откуда тот тут же стал легко находить остальные помогающие двигаться вперед передачи.

Машина заработала. На маневр ушло, возможно, секунд десять. Все это было бы комично, когда бы не было так трагично; а трагизм отражался у Эдуарда на лице: по нему всегда можно было прочитать все. И я не засмеялся, почувствовал лишь большое облегчение, когда ситуация разрешилась таким благоприятным образом. Мы поблагодарили спасителя, а Ээту так обрадовался, что подарил Каю нож-финку. Нож сработан каким-то зэком в тюрьме (русское слово «тюрьма», кстати, заплыло в финский язык, приняв там вид tyrma), и его подарили самому Эдуарду в Петербурге. Это кое-что говорит о чувстве облегчения у Эдуарда.

Я не забуду выражения лица Эдуарда — от полной покорности судьбе и нервозных гримас уже не осталось и следа. Метаморфоза была полная. Единственное, что оставалось неизменным, — торопливость. В путь, в путь. Пааеехали!

Мы тут же попрощались с хозяевами и тронулись, получив от Кая предупреждение, что передачу заднего хода использовать уже нельзя совсем. Рычаг переключения опять заклинит. Так что придется ехать только вперед. Если это помнить, доберешься до границы. И даже пересечешь ее.

В Хельсинки припарковаться будет труднее, чем в деревне, но, возможно, где-нибудь на окраинах найдется достаточно длинное место, куда можно было бы проскользнуть прямо и выбраться оттуда тоже передним ходом. Приняли решение — машину оставим, а потом доедем на такси или доберемся пешком до ночлега. Вечер был довольно теплый, и настроение поднялось. Все получилось. Приехали в Хельсинки, и место для парковки тоже нашлось. Итак, на следующий день я проводил Ээту с Леной до начала скоростной автострады на Лахти, выпрыгнул в конце улицы Хямеэнтие из машины и помахал вслед. Поздно вечером зазвонил телефон: действительно добрались до Петербурга, приехали к Смирнову. Эдуард опять сидел в безопасности среди своих. «Kitos kitos kitos», — повторял Эдуард; счастливый, веселый, уравновешенный, снова ставший самим собой. Все было опять к лучшему в этом лучшем из миров.

Эдуарду нравилась Финляндия, но, как и мне, ему особенно нравилось самое начало поездок: моменты ожидания, что вот-вот доберешься, и прибытия. Нравилось, когда он видел нас, ожидавших на вокзальном перроне. А мы видели, как из купе вываливается невысокий коренастый мужчина с объемистыми, под стать ему, вещами. По-видимому, нравилось ему и то, когда мы по-мужски обнимались, и то, как отправлялись к месту ночлега, обмениваясь первыми новостями. И особенно тот момент, когда он, добравшись до ночлега, начинал вытаскивать гостинцы из чемодана, наблюдая за выражением лица получающего.

Эдуарду всегда доставляло радость видеть собственными глазами, в какое хорошее настроение приходит получатель удачно выбранного подарка. Чего я только я не успел от него получить: пол-России, кажется! Перед большим окном в гостиной подарков хватает: от моржовых клыков до черных турмалинов. Подарок — это символ и воспоминание, когда его дарит человек, подобный Эдуарду. Ведь с гостинцем связаны не корыстные интересы, они не имеют отношения к «азиатскостям» начала знакомства с той и с другой стороны. Подарок дарится теперь от чистого сердца. Какое же красивое это выражение! Чистое сердце у каждого ребенка, но куда оно часто скрывается у взрослого? Под наносными шлаками мира?