Чаша и крест - Нэнси Бильо

У меня в голове не укладывалось, каким образом Гертруда, которая действительно участвовала в заговоре против короны, может выйти из Тауэра, если ее муж, остававшийся верным королю, лишился жизни. Возможно, против нее просто не нашли никаких улик, за исключением того флага, о котором говорил Шапуи.

— Я слышала, — вдруг сказала Урсула, — что есть определенные… э-э-э… признаки… Одним словом, еретические взгляды Кромвеля начинают утомлять короля Генриха.

— Что? — вздрогнула я.

— А вы знаете, что в Страстную пятницу его величество полз от самой двери часовни к Распятию, как самый истовый католик? — пылко проговорила она.

Я воздела кверху обе руки:

— И тем не менее посмотрите, что творится: здесь, в церкви Святой Троицы, образы святых поснимали, говоря, что это все суеверие и идолопоклонство, а к алтарю приковали цепью Библию Ковердейла.

Новость о том, что король якобы вернулся к истинной вере, не утешила меня, а, наоборот, привела в ярость. Выходит, мы все, подданные Генриха, — просто жертвы его капризов и прихотей.

— Да, — вздохнула Урсула. — Кажется, в государстве назревает ужасная смута. Говорят, в недавно созванном парламенте нет никакого согласия по вопросам религиозной политики. Мы пропали… да, мы пропали. Остается одно: затаиться, жить себе тихо и стараться по возможности не появляться при дворе.

— Да, — согласилась я, — именно это мы с Эдмундом и собираемся сделать.

Я узнала, что Генри переписывался с Говардами. Кузина Элизабет не приедет на мое бракосочетание, потому что снова ушла от мужа. Она уехала в тот же дом, что и прежде, и живет там одна. Урсула сказала, что уже начались переговоры о выделении герцогине Норфолк содержания. Насчет примирения на этот раз речи уже не шло. Катрин Говард живет в Хоршэме, у какой-то дальней родственницы. И там она останется вплоть до прибытия очередной жены Генриха, если таковая, конечно, вообще появится.

Из Кембриджа прибыли трое друзей Эдмунда: два бывших монаха-доминиканца и молодой студент по имени Джон Чек, как ни странно, убежденный сторонник церковной реформы.

— Он хоть и протестант, но очень приятный человек, сама увидишь, — заверил меня жених.

И я увидела. Действительно, господин Чек оказался человеком веселым, жизнерадостным, очень добросердечным и чрезвычайно любознательным: все на свете будило в нем живое любопытство, его постоянно преследовало настойчивое желание понять и объяснить непонятное. Он хотел знать абсолютно все и, услышав, что я занимаюсь изготовлением гобеленов, попросил рассказать о них в мельчайших подробностях, чуть ли не на коленях умолял меня показать первый гобелен с изображением феникса, который был уже почти закончен. Что и говорить, я была чрезвычайно польщена, буквально растаяла и, конечно же, пошла ему навстречу.

— Как повезло брату Эдмунду, что у него будет такая прекрасная жена, такая искусница, — сказал господин Чек, внимательно осмотрев мой гобелен. И вдруг покраснел: — Прошу прощения, его не следует теперь называть братом. Я, конечно, как никто другой, должен радоваться этой перемене, но поймите: к этому так трудно привыкнуть.

— Вполне понимаю, — отозвалась я. — Прошу вас, не надо извиняться.

На нашу свадьбу также приехал и старший брат Эдмунда, Маркус. У него в Хартфордшире была семья и большая ферма, но ради такого случая он оставил их на время. В отличие от Эдмунда и Винифред, Маркус был темноволосым и черноглазым, да и в остальном мало на них походил. Он остановился в упомянутой уже «Голове сарацина», пригласил нас вместе отужинать на постоялом дворе и без обиняков заявил:

— Не знаю, с кем я должен говорить об этом, но нам необходимо обсудить вопрос о приданом.

Эдмунд покачал головой, и братья заспорили.

— Она родом из благородной семьи, — ткнул в мою сторону пальцем Маркус. — Как ты можешь согласиться взять ее в жены без договора о приданом?

Я так и застыла от возмущения.

— Это тебя не касается, — сухо произнес Эдмунд.

— Нет, касается. Я — глава семьи, — парировал Маркус.

— Слава богу, не моей, — сказала я и встала из-за стола.

Эдмунд поднялся вслед за мной.

— Мы будем очень рады видеть тебя на свадьбе, но разговор на эту тему окончен, — объявил мой жених, и мы с ним ушли.

— Ну и братец у тебя, — пробормотала я уже на улице.

Эдмунд не отозвался. Я видела, как его утомляют все эти формальности и приготовления. Религиозное призвание отдалило его от подобной суеты, но теперь из любви ко мне он согласился пройти через все это и, похоже, чувствовал себя далеко не лучшим образом. Интересно, если бы я сейчас предложила отменить нашу свадьбу, что бы он ответил? В глубине души я страшилась, что Эдмунд не рожден для семейной жизни, что ему больше подходит судьба монаха-отшельника. И бедняга вынужден прилагать колоссальные усилия, чтобы соответствовать своей новой роли, которая дается ему с большим трудом. Я чувствовала себя виноватой, и это не давало мне покоя.

Однако, когда, прощаясь со мной и желая спокойной ночи, Эдмунд нежно поцеловал меня в губы и прошептал: «Я люблю тебя, Джоанна!» — все мои сомнения и страхи развеялись как дым.

Ничего, как только мы поженимся, все эти люди оставят нас в покое и начнется наша с Эдмундом настоящая совместная жизнь.

Однако сегодня мне предстоял еще один разговор, ничуть не более приятный, чем с Маркусом, с той только разницей, что инициатива в данном случае исходила от меня.

Я отправилась в строительную контору и нашла там Жаккарда Ролина.

— Прошу вас, придумайте какой-нибудь предлог, чтобы уехать из Дартфорда, хотя бы ненадолго. Если мы вдруг не пригласим вас на венчание, это будет выглядеть очень странно. Но я бы предпочла не видеть вас на собственной свадьбе.

Меня тошнило от одной мысли, что на моем празднике в числе гостей будет присутствовать этот мерзкий шпион, который, не моргнув глазом, рассуждал об убийстве Эдмунда. «Убрать» — так, кажется, он назвал это.

Жаккард, похоже, совсем не обиделся. Он только улыбнулся и отвесил мне поклон.

В последний вечер перед свадьбой у меня собрались одни только женщины. Артур ночевал у Стаффордов в имении господина Хэнкока. Урсула принесла мне красивое бледно-золотистое платье.

— Мы, конечно, знаем, Джоанна, что вы терпеть не можете модных вещей, но это как-никак ваша свадьба, такое событие бывает раз в жизни.

С помощью Кити она подготовила наряд и сплела для меня венок. Мне казалось, что все это происходит не со мной, что они суетятся вокруг какой-то другой Джоанны, а я сама стою в сторонке и наблюдаю.

— Позвольте нам забрать Артура в Стаффордский замок, — вдруг сказала Урсула, выщипывая из венка лишние листочки.

— Зачем? Погостить? — не поняла я.

— Мы с Генри вполне способны воспитать его и поставить на ноги. Мы можем даже официально взять на себя опеку мальчика. Вашему батюшке не следовало взваливать на вас такую обузу, Джоанна. Не знаю, зачем он это сделал. Это мы должны были взять на себя ответственность за сына Маргарет. А вы теперь лучше посвятите себя мужу и детям, которые у вас появятся.

— Но я обещала своей кузине, — пробормотала я. — И не могу нарушить обещание.

Возможно, под влиянием этого нашего с Урсулой разговора в ту ночь сама Маргарет явилась ко мне во сне. Мне снилось, будто мы с ней у нас дома, в Стаффордском замке. И у нее есть какая-то тайна. Она прижала палец к губам, чтобы я молчала, а сама чему-то улыбалась. Очень странный был сон, потому что в нем я сознавала, что Маргарет умерла, что ее нет с нами и видеть ее невозможно. Но в то же время я была очень рада, что моя любимая сестренка жива и мы с ней опять прячемся в нашем тайном месте: в комнате, расположенной в самом дальнем и старинном крыле Стаффордского замка, куда никто давно не ходил. Во сне мы были уже взрослые, но разговаривали о том, о чем любили беседовать в детстве: о приключениях короля Артура и Гиневры, о прекрасных римских святых девственницах, которые готовы были умереть мучительной смертью, но не отречься от христианской веры. Во сне мы были уверены, что жизнь прекрасна и с нами никогда не случится ничего плохого.

День моей свадьбы выдался не такой солнечный, как тот, в который выходила замуж Агата, но дождя, слава богу, не было. Я встала рано, спустилась вниз; сердце мое сжималось от волнения. Как все пройдет? Мне никогда не нравилось быть в центре всеобщего внимания. Пришла Урсула, чтобы одеть меня и заплести волосы, выпить сидра с печеньем. Мне же кусок в горло не шел; все смотрели на меня и улыбались.

Я тоже вышла из дома, как только зазвонил церковный колокол. Генри Стаффорд подал мне руку, и мы перешли через Хай-стрит. Народу на улице было еще больше, чем на венчании Агаты, всем хотелось посмотреть на меня. У меня возникло подозрение, что это вызвано вовсе не радостью за нас с Эдмундом, а элементарным любопытством: ну как же, чтобы присутствовать на торжестве, прибыло семейство самих Стаффордов. Но я тут же устыдилась своих недостойных мыслей.