Другая судьба - Эрик-Эмманюэль Шмитт

Таков Генрих. Он берет в расчет лишь свой интерес и свое удовольствие – это он называет своим благом, – и ничто, кроме неудачи, его не остановит. Он натворит много зла и напишет много прекрасных картин.

Но Генрих – заурядный злодей. Иные много хуже.

Мне кажется, на этой земле живет два вида чудовищ: те, что думают только о себе, и те, что думают только о других. Иначе говоря, негодяи-эгоисты и негодяи-альтруисты. Генрих относится к первой категории, ибо свое удовольствие и успех он ставит превыше всего. Однако, сколь бы вредоносен он ни был, ему далеко до злодея второй категории.

Негодяи-альтруисты творят куда больше зла, ибо ничто их не остановит – ни удовольствие, ни насыщение, ни деньги, ни слава. Почему? Потому что негодяи-альтруисты не думают о себе, они выходят за рамки личного злодейства и достигают больших карьерных высот на публичном поприще. Муссолини, Франко, Сталин чувствуют себя облеченными миссией, они действуют – в своих глазах – лишь для общего блага, они убеждены, что хорошо поступают, упраздняя свободы, бросая в тюрьмы своих противников и даже расстреливая их. Они не видят чужой доли. Они вытирают окровавленные руки лоскутом своего идеала, устремив взгляд к горизонту будущего, они не способны разглядеть людей по отдельности, они обещают своим подданным лучшие времена, заставляя их жить в худшие. И ничто, ничто и никогда, не встанет на их пути. Ибо они заведомо правы. Они знают. Не их идеи убивают, но их отношения со своими идеями: уверенность.

Уверенный человек – это человек вооруженный. Уверенный человек, которому перечат, становится убийцей. Он убивает сомнение. Его убежденность дает ему силу отрицать без споров и сожалений. Он мыслит из огнемета. Утверждает из пушки.

Так что самая злостная пагуба не имеет никакого отношения к уму или глупости. Идиот, который сомневается, не так опасен, как дурак, который знает. Ошибаются все, как гении, так и люди недалекого ума, и опасна не ошибка, но фанатизм того, кто думает, что не ошибается. Негодяи-альтруисты, вооруженные доктриной, системой объяснений или верой в себя, могут очень далеко завести человечество в своей одержимости чистотой. Кто хочет сотворить ангела, сотворит зверя. Я боюсь, Адольф, я боюсь, ибо это не кончено, я боюсь того, что они могут натворить сегодня с помощью новых вооружений и технологий. Я боюсь глобальных, необратимых катастроф, кровавой бойни, руин…

Ты не веришь в Бога, мой дорогой Адольф? А вот я не верю в дьявола! Потому что я не могу вообразить себе дьявола, желающего зла ради зла. Злого умысла в чистом виде не существует. Каждый убежден, что творит добро. Дьявол всегда мнит себя ангелом. Потому-то я и боюсь. Быть может, найдется однажды бедолага, неудовлетворенный жизнью до безумия, бедолага, который захочет сделать так же хорошо, как Бог, даже лучше, пламенный реформатор, дьявол из вызова Богу, дьявол из ревности к Богу, самонадеянный дьявол, цирковой мим, клоун.

Не понимаю, что это я так разошлась. Как говорила моя матушка, воображение у меня буйное, как кипящее молоко, и меня часто заносит в миры, которые вряд ли существуют. Может, еще и поэтому я верю в Бога. Пламень моего воображения…

С нетерпением ожидающая встречи в следующее воскресенье, твоя любящая и преданная

P. S. Я очень тревожусь за твоего тестя Йозефа Рубинштейна. Поспеши успокоить меня на его счет».

6 августа 1945 года американцы сбрасывают первую атомную бомбу на Хиросиму.

9 августа 1945 года вторая атомная бомба сброшена на Нагасаки, и город выгорает в ядерном огне.

В следующие недели бои прекращаются.

Наступает время подсчетов. Помимо обгоревших трупов Адольфа Гитлера и Евы Браун, найденных в разбомбленном дворе рейхсканцелярии, на этой войне было убито пятьдесят пять миллионов человек, из них восемь миллионов немцев и двадцать один миллион русских; к этому итогу надо добавить тридцать пять миллионов раненых и три миллиона без вести пропавших.

Софи и Рембрандт, близнецы, сидели у гроба своего деда в комнате с задернутыми плотными шторами. Длинная очередь, черная и безмолвная, ждала у ворот дома Йозефа Рубинштейна, чтобы проводить друга в последний путь.

Адольф и Сара укрылись в самой дальней части дома, в мансарде, именуемой игровой комнатой, где от нескольких поколений маленьких Рубинштейнов скопились альбомы, дорогие книги, куклы, деревянные лошадки, марионетки и наряды фей. На бильярдном столе Адольф овладел Сарой.

Это было единственное, что пришло ему в голову, когда она в отчаянии бросилась вон из комнаты, где лежал ее мертвый отец. Сначала он плакал вместе с ней, потом, целуя ее щеки, уткнувшись носом в волосы, цветами и ароматами напоминавшие все сорта меда, чувствуя, как прижимается к нему ее гибкое сильное тело, поцеловал в губы и прошептал: «Иди ко мне».

Она сразу поняла, чего он хочет и как намеревается вернуть ее к жизни: она отдавалась безудержно, живот к животу, все еще плача – отчасти об отце, который ее покинул, отчасти о муже, которого она обожала, и между горем и экстазом чувствовала себя как никогда живой.

Йозеф Рубинштейн вернулся раненным из своей поездки в Палестину. Во время яростной стычки между еврейскими и арабскими фермерами ему попали камнем в голову. Но эта рана скрывала другую, более глубокую: там он понял, что его мечте не суждено сбыться. Израиль в Палестине, создание еврейского государства, дело, которому он шестьдесят лет отдавал всю свою энергию, навсегда осталось опухолью в его бедной больной голове. Британцы, получившие мандат контроля над Палестиной, ограничили квоту еврейской иммиграции под давлением арабов, не терпевших уступок евреям. Поляки и русские были оттеснены к границам. Вопреки всем надеждам, невзирая на политическую деятельность сионистского движения, на суммы, внесенные меценатами вроде Ротшильда, подвижек не намечалось, и можно было ожидать, что эта идея будет похоронена на кладбище утопий.

Когда они вернулись в Берлин, Мириам Рубинштейн еще не поняла, какой удар получил ее муж. Она лишь ставила ему компрессы да вздыхала в простоте душевной:

– Как я рада, что мы снова в Берлине! Палестина такая унылая.

Йозеф умер, и Мириам, отупев от горя и снотворных доктора Вейцмана, бежала в сон.

Сара и Адольф кончили одновременно. Они откатились друг от друга по зеленому сукну, пахнувшему плесенью.

– Не покидай меня, Сара, это все, о чем я тебя прошу: не покидай меня.

Через неделю сестра Люси уехала в Иерусалим, увозя в своем багаже урну. Она обещала Саре развеять прах ее отца на земле его мечты и его корней.

Газеты всего мира огромными тиражами публикуют страшные фотографии из Освенцима, Дахау, Бухенвальда. Общественное мнение вскипает. Около шести миллионов евреев погибли в лагерях смерти.

Возмущение холокостом таково, что всякая антиеврейская политика становится неприемлемой. Организация Объединенных Наций, созданная для обеспечения мира на планете, прислушивается к требованиям сионистов и ратует за раздел Палестины.

14 мая 1948 года провозглашено рождение Израиля, нового еврейского государства.

Шампанское. Возгласы. Вспышки. Ура. Тосты. Танцы. Речи. Слезы. Ура. Песни.

Праздновали сразу два бракосочетания. Близнецы непременно хотели сыграть свои свадьбы в один день. Рембрандт женился на коллеге-физичке, с которой познакомился в Берлинском университете. Софи выходила замуж за американца, работавшего ассистентом режиссера на студии «Бабельсберг».

– Жизнь становится все более мирной.

Нойманн произнес это без всякого выражения, глядя на высокий свадебный торт, похожий на все торты, которые делают все кондитеры для всех свадеб во всей Германии.

Адольф улыбнулся другу:

– Тем лучше.

Нойманн мог бы стать красивым стариком, но что-то в нем надломилось. Он приехал из России и больше не собирался туда возвращаться. В начале шестидесятых коммунистический режим рухнул, не выдержав недовольства народа, доведенного до крайности нуждой и отсутствием свобод. Конечно, порядок – пусть даже диктаторский – сменился хаосом, однако поражение большевиков было очевидно. Нойманн, став политиком не у дел, был выброшен в обычную жизнь, как парусник без парусов.

– Тем лучше, – повторил Адольф. – Да здравствует обычное!

– Ох, прошу тебя. Только не пытайся убедить меня, что ты обычный человек, Адольф Г.! – возмутился Нойманн.

– Нет. Но я сделал выбор в пользу обычного.

Нойманн пожал плечами. Исцелившись идеологически, он перестал находить удовольствие в спорах.

– На что ты теперь будешь жить? – спросил Адольф.

– Буду получать пенсию как член партии. Немецкая компартия продолжает существовать; она будет очень полезна нашей перманентно правой Германии.