Жизнь Никитина - Владимир Кораблинов

Это ужасное нечто было затерявшимся в бурьяне старым могильным камнем и даже, правильнее сказать, не самим камнем, а странной надписью на нем:

ЗДЕСЬ ПОГРЕБЕНО ТЕ

На этом «те» обрывались кривые, видимо не слишком искусной рукой высеченные литеры, а далее был просто шероховатый серый камень, было как бы зловещее ничто, таинственно терявшееся в зарослях крапивы и лопухов.

Ардальон никогда не был суеверен, наоборот, ему всегда смешными казались люди, безрассудно принимавшие за недобрый знак и черную кошку, и вороний крик, и прочее великое множество зловещих примет, но что-то поразило его в этой неоконченной надписи, что-то в ней почудилось ему как предсмертный, перехваченный ножом убийцы вопль, как грозное напоминание ему самому о какой-то неведомой пока, но тем не менее неминучей беде.

Когда он, обессиленный, покрытый холодным потом, выбрался из кладбищенских дебрей на дорогу, его догнали мужики, на двух телегах скакавшие с Ларивошкой в лес. С ними он добрался до лесного урочища, где уже довольно много народу виднелось и слышались крики ранее подоспевших.

Отец лежал навзничь на кем-то разостланной дерюге; возле него, рыдая, стояли на коленях тетенька и мальчики. Как бы пристально вглядываясь в небесную синеву, отец лежал неподвижно, не шевелясь. Лицо его было покрыто неестественной, синеватой, неживой бледностью. Невероятно вдруг заострившиеся черты делали его странно не похожим на того, кого все привыкли видеть, и это было страшно, и Феденька с Никошей, верно, от страха-то и плакали.

Крупные капли пота застыли, словно оледенели на его чистом, высоком лбу; с неприятно клокочущим хрипом грудь тяжело, неровно поднималась и опускалась. Несколько раз он, видно, силился что-то сказать или спросить – и не мог и тогда, глубоко вздыхая, закрывал глаза, и казалось, что они уже больше не откроются и что вздох этот был последним. Но снова медленно приоткрывались веки, и снова безжизненный взгляд безучастно и строго устремлялся ввысь.

Увидев и узнав Ардальона, он жалко и как бы виновато улыбнулся, и светлая, крупная слеза, оставляя на щеке темную, блестящую дорожку, покатилась и запуталась в бороде.

– Вот… – наконец хрипло вымолвил он. – Вот… сиротки… Видно, не судьба…

– Папаша! – падая на колени, воскликнул Ардальон.

– Что ж… делать, – невнятно произнес отец.

И снова заклокотало в горле, и медленно, словно от усталости, он потянулся всем телом и замолчал навсегда.

Три долгих обязательных дня, которые покойнику надлежало ждать до погребения, были ужасны.

Они были ужасны множеством людей, бестолково толокшихся в доме, с утра до вечера евших и пивших, равнодушно судачивших о пустых и вздорных предметах, никак не соответствовавших скорби и трагичности события.

Они были ужасны хладнокровием и деловитостью всевозможных приготовлений к погребению, какой-то оскорбительной серой будничностью и мелкими дрязгами и расчетами. Кроме всего, на другой же день из-за нестерпимой жары в доме прочно установился тяжелый, сладковатый запах разлагающегося тела.

Все эти дни Ардальон провел как бы в болезненном сне. Он машинально двигался, разговаривал с гостями, невпопад отвечал на их вопросы. И все время ходил из комнаты в комнату и никак не мог остановиться, сосредоточиться, охватить разумом происшедшее и поплакать, облегчить слезами тяжесть утраты и рухнувших надежд.

Иногда он заходил в зальце, где, отчужденный от царящей в доме сутолоки, от всей земной юдоли отчужденный, в некрашеном, пахнущем свежими досками гробу лежал отец. Бессмысленным, затуманившимся взором глядел Ардальон на его спокойное, ничего не выражающее, твердое, костяное лицо, смертельную белизну которого подчеркивала нахлобученная на лоб лиловая скуфья. Слушал ровное, мерное бормотанье чтеца, бормотанье, похожее на нудный, скучный шелест осеннего дождя… И все силился, силился понять – что же это такое?

Что?

Всевидящая тетенька сразу же заметила такое состояние Ардальона. «Ох, – покачала она головой, – чтой-то нехорош, нехорош Ардальоша! Как бы, не приведи господи, еще с ним чего не приключилось… Больно уж порода ненадежна…» Поминая про ненадежность породы, она имела в виду Ардальонова деда, много лет назад в припадке безумия кинувшегося с колокольни. «Чудная, задумчивая порода, – соображала тетенька, – взять хоть того же покойника, царство ему небесное, молчун ведь был, тиходум, ненадежный человек!»

Она пробовала заговаривать с Ардальоном, пыталась вывести его из непонятного, жуткого оцепенения, но он молчал или отвечал столь несуразно, что у тетеньки руки опускались и она отступалась.

На исходе третьего дня, когда все в доме улеглись спать – на полу, вповалку, на расстеленных войлоках и веретьях, – Ардальон (в который раз!) забрел к отцу. Постояв некоторое время у гроба, хотел уже было уйти, как вдруг явственный голос отца послышался ему. «Ардальоша, – позвал его отец, – сядь, дружок!»

Более удивленный, нежели испуганный, Ардальон послушно сел на стул, стоявший у гроба, и стал ждать, что скажет ему отец. Минуты три просидел он так, в напряженном молчании, и вдруг яркая, как зарница в предосеннюю ночь, сверкнула мысль, и словно завеса раздернулась перед ним, и он с ужасом увидел то, что скрывалось за нею, – свое будущее.

Тогда он в первый раз заплакал, и плакал очень долго, привалясь головой к пахучей стенке гроба.

Утром следующего дня был совершен мрачный погребальный чин. Затем шумели поминки, после которых наконец разошлись и разъехались многочисленные гости и в доме наступила нехорошая тишина.

Тут наконец глубокий сон сморил Ардальона: он без малого сутки проспал, не раздеваясь, а когда проснулся, – первое, что припомнилось, было не смерть отца, не погребальная суматоха и не то, по какому пути пойдет теперь его жизнь, а дикий, серый, затерявшийся в бурьяне камень вспомнился, на котором, как предсмертный крик, топорщилась криво оборванная надпись:

ЗДЕСЬ ПОГРЕБЕНО ТЕ

– Э, да ты проснулся, Ардальоша! – входя в комнату, сказала тетенька. – Ну, ты же, голубчик, и спал! Так спал, так спал, что я, знаешь ли, уже и беспокоиться начала. Ты, верно, кушать хочешь?

Никакие потрясения не могли заставить тетеньку забыть о ее главной обязанности – угощать и кормить.

– Да вы сами-то, тетенька, хоть сколько-нибудь отдохнули? – спросил Ардальон, видя, что в доме чисто-начисто вымыты и выскоблены полы, и все прибрано, и в кухне – жара от печи, и обед на столе.

– Ах, об тетеньке ты меньше всего беспокойся! – отмахнулась она. – Тетенька – что? Тетенька старого лесу кочерга, на ней, голубчик, хоть хлеб молоти, все – ничего. А мы давай-ка, Ардальоша, об другом подумаем: как нас господь подвигнет малых сироток воспитать да в люди вывесть. Да ты кушай, кушай! – сердито прикрикнула она, заметив, что с последними ее словами Ардальон переменился в лице и положил ложку. – Об деле мы с тобой всегда еще успеем потолковать…