Третье пришествие - Алексей Барон

— Сегодня десятое. Потому что Роберт прилетает. Напоминаю, в общем.

Некумыкин кивнул фуражкой.

— Для того и поменялся. Баб мужик настоящий. Про кобылу врать не станет.

— А причем тут зять? — спросил Фима.

Я пожал плечами. Разве постигнешь думы человека, способного править патрульным автомобилем? И замечательно, что патрульным автомобилем. По счастью, наш друг Нестор способен править Россией только в очень плохое время. А если он не премьер…

Фима, как всегда, подслушал мысли. После всех передряг эта способность у него удивительно развилась.

— Думаешь, капитан Некумыкин — это хороший знак?

Я еще раз пожал плечами. Хотелось бы верить, конечно. Как всякому нормальному атеисту.

Дальнейшее путешествие обошлось без посягательств со стороны левоохранительных органов. Почти в расчетное время мы оказались на стоянке перед воротами загородной клиники. К Диме нас проводила Тамара Саратовна, как и договаривались.

Он был в парке. Сидел на щербатой скамейке советских времен, плотно зажмурившись, подставив лицо негреющему зимнему солнышку. Я вспомнил, что когда-то так же жмурился и подставлял лицо солнцу некто господин Крючканов, которого никто больше не видел. Супершпион то ли сгинул в бифуркации, то ли глухо засекретился. Жаль, если сгинул. Очень жаль. Толковый был человек. Даже очень толковый. В ФСБ, оказывается, люди попадаются не только в камерах.

В углу Диминого рта дымилась сигарета. Руки он держал в карманах черного, потертого, давно вышедшего не только из моды, но даже из употребления пальто. Породистое, но постаревшее лицо, было особенно бледным по контрасту с пестрым шарфиком. И все же выглядел он чуток веселее видавшего виды мертвеца.

— Ну — сказал я. — Эффект просматривается.

Дима открыл один глаз и ничего не ответил. Фима вздохнул.

— Перестань дуться. Сколько можно?

— Злобные чучелы.

— О. Да он сегодня разговаривает.

— Проваливайте.

— Неприветливо как-то, — заметил Ефим Львович.

Дима скрипнул зубами.

— У меня на мягком месте живого места не осталось. Врачи-убийцы.

— Подвинься мягким местом, — безжалостно сказал я. — Давай-давай.

Иногда меня слушаются. По старой памяти. Дима со стонами переместился на середину скамьи. Мы сели по бокам от него. Сочувственно помолчали.

— Я как-то ее встретил. В метро. На сата-нанции Птичьи Горы.

Мы еще раз помолчали. Чтобы не травить душу. Но Дима продолжил:

— Этакая… барыня. Ухо-хоженная. Маникюр, свежая прическа. Парфюм, французятина. У-упакованная… Курточка на «молниях». Кашне ангельской белизны. Очочки с дымчатыми стеклышками. Джинсы в обтяжечку. Ботильоны «Прадо»… с висюльками по бокам. То есть, говоря попо-врачебному, на латеральных поверхностях.

— Послушай, — сказал Фима. — Не трави себя. Ты давно уже не юноша. Ну не помнит Люба. Но и ты ведь не помнишь, какая она у тебя по счету женщина.

— Вряд ли последняя, — дружески вставил я. — Знаешь, Раушан звонила. Телефон твой спрашивала.

Но Дима гнул свое:

— А вот Ермолая она почему-то помнит.

— Какого Ермолая?

— Да Борисыча.

— А, Большое Возражение, — кивнул Фима, теребя авоську. — И что?

— Что, что… Для меня она так не выряжалась. Петрович, вот ты помнишь, чтобы она в джинсиках бегала?

Я подумал, что и задание у нее теперь, может быть, совсем другое, кто знает. Но сказал совсем не то, о чем подумал. Сказал, что не помню никакого Борисыча.

Фима внимательно на меня посмотрел, а я кивнул, — правда, не помню. А Дима протяжно вздохнул.

— Тебе-то что? Тебе можно, бывшая бацбезопасность. Во-володька.

Фима сказал:

— Да все мы что-нибудь забыли. Заварушка получилась нешуточная. Если кто не помнит, протуберанец у нас случился.

Поди, догадайся о мотивах галактического стража. Я подумал, что Любовь Егоровна и Дима, быть может, разлучены вовсе не случайно. Кто знает, кто знает. Ведь в прошлой жизни оба сгинули в одной и той же кузбасской шахте. Возможно, и нынешняя жизнь не сулила им ничего хорошего. Ну в совместном варианте.

Дима об этом явно не думал. Он с ожесточением выплюнул окурок и погрузился в молчание. Что ж, это было несколько лучше вопросов типа «что она в нем нашла». Я выждал некоторое время. Потом достал из портфеля книгу одного малоизвестного фантаста. С закладкой на нужной странице. И зачитал:

«Мы не знаем, откуда в прошлой жизни прилетела звездная бомба. Если продолжить траекторию в обратном направлении, она упрется в созвездие Гончих Псов. Однако нет никаких гарантий в том, что подарок небес придерживался все время одного курса.

Какие вселенские негодяи его снарядили? Если хотим жить дальше, мы обязаны это знать. И мы узнаем, потому что выжили. Сколько бы ни потребовалось лет и зим, мы это узнаем! Потому что нужно. Потому что не забудем».

— Ну кто вот все это написал, а потом взял да и смылся в лопухи?

— Свое дело я сделал, — очень тусклым голосом заявил на это Дима. — Прокукарекал, как мог. Теперь дело за ло-лопухами. Отстаньте.

Я подавил вздох. Приходилось признать, что попытка провалилась. Невозможно вернуть к жизни человека, если у него отсутствует интерес к жизни. Этот интерес пробудить не получилось. У меня.

— Жаль, — сказал Фима. — Думал, ты поможешь человечеству еще раз.

— Все врачи — сволочи. И вы не лучше.

— Не будь свиньей. Быть может, мы тебя спасли. Старались, во всяком случае.

— Да? А зачем? Кто просил?

— Послушай, сделай милость, ну не впадай в детские обиды. Не такой уж ты и сумасшедший, честное слово.

Дима скрипнул зубами и промолчал. Я затаил дыхание. Возможно, что назревал облом в умонастроениях, как когда-то выражался наш друг Нестор. Фима это тоже уловил.

— Посмотреть хоть можешь?

— Чего надо-то?

— Да есть одна головоломка, о которую криптографы мира…

— Криптологи.

— Ну хорошо. Криптологи мира все зубы обломали. Я подумал, что тебе сейчас все равно делать нечего… Дурака же валяешь.

— Мне далеко до вас, хитрые шизофреники. И о чем речь?

Фима не торопился, разжигал аппетит.

— Прямо и не знаю. Мозги у тебя, конечно, неплохие, но ведь поврежденные.

— Кончай спектакль. Чего тянешь? Как ме-медсестра, наполняющая шприц.

— А ты не перенапряжешься? На фоне транквилизаторов?

На лице у Димы появилось нечто, напоминающее скуку.

— Чихал я на ваши транквилизаторы. И не такое переваривал.

Это было правдой. Горькой, как пилюля. Но Фима не унимался.

— А по ночам бродить не станешь? С туманными фарами? Как тогда, на Байконуре?

— Э, на Байконуре у меня предчувствия были отвратительные. Как знаешь, они потом подтвердились. В кемеровской шахте.

— По-моему, заикаться ты стал реже, — простодушно сообщил банкир Левитин.

— Фимка! Хватит дразнить. Я же насквозь тебя вижу, аналитик. Честное слово, ки-кишку глотать заставлю. Как только перестанут считать сумасшедшим.

— Ну запугал ты иудея, православный христианин. Старого, больного…

Фима достал из авоськи свернутые в трубку и аккуратно перевязанные синей тесемочкой листы формата А4. Там оказались распечатанные с компьютера фотографии. Скорее всего, лично добытые владельцем банка «Мосподземкредит» путем взлома какого-то сайта. При этом старый Шаттерхенд не промахнулся, снимки получились достаточно отчетливыми.

На первой был заснят безлюдный то ли зал без окон, то ли подвал. Потолок там подпирала белая колонна, в которой имелась резко выделяющаяся кубическая вставка. Издали этот куб казался темным, почти черным. Но на снимках с более близкого расстояния он последовательно менял цвет на темно-фиолетовый, ультрамарин и бирюзу. Казалось, что в колонну вмонтирован порядочных размеров аквариум. Только вместо рыб и улиток его заполняли ряды странных знаков, напоминающих иероглифы. Сначала явственно различался их первый слой. Затем проступал второй, третий. И так далее.

— Вот. Самое дорогое из всего, что досталось нам от прошлой жизни, — сказал Фима. — Важнее марсианского лишайника.

Это понимал не только он. Криптологи мира ценой своих зубов кое-что расшифровать все же смогли. Правда, по большей части то, что мы и сами знали, поэтому понять могли. Те же Пифагоровы штаны, например. Насмешка судьбы получалось над человечеством.

Шифр марсиан оказался одновременно и прост, и невероятно сложен. Вид, расположение знаков имели не одно, а множество значений. Линейное прочтение по горизонтали давало банальные математические истины, вертикальное содержало сведения о Марсе, а вот перпендикулярное считывание в глубину шеренг тех же букв-иероглифов вскрывало информацию уже иного рода, уже не столь понятную, касающуюся уровней организации материи и энергий. Не нашего восприятия, естественно. Кроме того, допускались и диагональные прочтения. Как справа налево, так и слева направо. И сверху вниз, и снизу вверх. По удаляющимся от геометрического центра куба направлениям, причем под разными углами удаляющимися, и по направлениям, к центру стекающим. Что зашифровано по этим направлениям понять уже не получалось.