Петр Первый - Николай Павленко

Грабеж казны Гагариным и Курбатовым, злоупотребления Нестерова на фоне казнокрадства Меншикова выглядят невинными проказами. Начиная с 1713 года светлейший князь непрерывно находился под следствием. Выпутавшись из одной неприглядной истории, он тут же попадал в другую. Каждый раз каялся, уплачивал штрафы, давал царю клятву «последние свои дни во всякой вам постоянной верности окончать».

Знал ли царь о том, что светлейший был нечист на руку? Безусловно, знал. Достаточно было взглянуть на самый роскошный дворец князя в столице, на его экипажи, часто устраиваемые приемы, чтобы заподозрить фаворита в казнокрадстве. Не отрицал этого и Данилыч. Будучи припертым к стенке во время следствий, он не отпирался от того, что казенные деньги тратил на себя, а свои расходовал на нужды казны, но этого рода признания дополнял одной немаловажной деталью: оказывается, что брал он куда больше, чем давал.

Иностранные дипломаты, хорошо осведомленные о жизни двора, много раз доносили своим правительствам, что дни фаворита сочтены, что его ждет суровая расправа царя, не дававшего спуска казнокрадам, и каждый раз ошибались. Меншикова Петр воспитывал либо дубинкой, либо наложением штрафов, либо конфискацией части его многочисленных имений, либо, наконец, содержанием под домашним арестом. Светлейший раскошеливался, без особого труда вносил в казну десятки или сотни тысяч рублей, чтобы тут же восполнить их новым неправым стяжанием. Взлеты и падения Меншикова чередовались часто, но колебания фортуны не приводили его в уныние, он от природы был оптимистом и обладал твердостью духа.

Последний по времени неприглядный поступок, ставший предметом специального расследования, был связан с так называемым почепским делом. После Полтавской виктории князь получил от гетмана Скоропадского город Почеп, но не довольствовался этим даянием и самовольно прихватил к нему немало новых земель, так что его действия вызвали жалобу. Над головой Меншикова нависла угроза, которую и на этот раз ему удалось отвести. Прусский посланник по этому поводу доносил своему королю в феврале 1723 года: «Князь Меншиков, который от страха и в ожидании дела совсем осунулся и даже заболел, сумел опять скинуть петлю со своей шеи.

Говорят, что он получил полное помилование впредь, пока сатана его снова не искусит».

Характерно, что сам Меншиков полностью признал свою вину. Вот что он писал Петру: «По делу о почепском межевании признаваю свою пред вашим величеством вину и ни в чем по тому делу оправдания принесть не могу».

Чем объяснить снисходительность Петра, сурово расправлявшегося с казнокрадами и щадившего самого главного из них? Вытекала ли эта снисходительность из представлений царя о службе, которые он так настойчиво внушал подданным в многочисленных указах, регламентах и наставлениях?

Всякий раз, когда Петру доводилось сталкиваться с разбирательством хищений Меншикова, он, разумеется, не мог не вспоминать о годах дружбы с ним. Но такого рода воспоминания далеко не всегда были способны удержать Петра от наказания провинившегося. Примером может служить Кикин, к которому Петр питал искреннюю привязанность. Стоило, однако, адмиралтейцу провороваться, как вся эта привязанность исчезала. Когда заходит речь о Меншикове, то здесь необходима одна важная оговорка: привязанность Петра к Меншикову была из ряда вон выходящей, исключительной, и дружбу между ними нельзя ставить в один ряд с приятельскими отношениями Петра к адмиралу Апраксину или «князю-кесарю» Ромодановскому.

Петр располагал лишь двумя полководцами, которым он доверял руководство ответственными операциями: Шереметевым и Меншиковым. Светлейший князь по складу характера и особенностям полководческого дарования представлял полную противоположность Шереметеву. Старый фельдмаршал был осторожен и медлителен, действовал размеренно, долго взвешивая каждое решение, Меншиков, напротив, был горяч и нетерпелив. Шереметев никогда не рисковал, для Меншикова риск был родной стихией. Мы ничего не знаем о личной отваге Шереметева и его непосредственном участии в сражениях. Меншиков в полном смысле слова водил войска в бой. Князь презирал опасность, лез в пекло сражения, будучи твердо уверен, что предназначенная для него пуля еще не отлита. Словом, у Меншикова был свой почерк ведения боя, и там, где от полководца требовалась дерзость, отчаянный риск, быстрота и стремительный натиск, туда и посылал его Петр. Данилыч находился всегда под руками именно в тот момент, когда решалась судьба сражения или даже всей кампании. Вспомним хотя бы молниеносный марш Меншикова к Батурину и разорение изменничьего гнезда. Мгновение, когда Меншиков под стенами Полтавы двинул в атаку конницу, сорвавшую замысел Карла XII, остается в памяти на десятилетия. Пленение шведов у Переволочны тоже дело рук Меншикова, действовавшего смело и решительно.

Не менее значительны были его заслуги на гражданском поприще. Губернатор столичной губернии вложил немало энергии в строительство Петербурга. Всякий раз, когда царь выезжал за пределы своего «Парадиза», он передавал попечение о его обороне и благоустройстве светлейшему князю, и тот не щадил ни себя, ни других при выполнении поручения.

О Меншикове можно сказать, что он был наделен многими добродетелями, но среди них отсутствовала одна — он не мог оставаться равнодушным к казенным деньгам.

К концу жизни Петра Меншиков сохранил все посты, за исключением поста президента Военной коллегии, но прежнее доверие царя утратил. В переписке Данилыча с Петром последних лет исчезли фамильярность, доверительность и теплота, столь характерные для писем предшествующего периода. Следы прежних отношений изредка все же удается обнаружить, но они отражали более внешнюю сторону отношений, чем их существо. Так, во время следствия по делу царевича Алексея Петр, находясь в 1718 году в Москве, отправляет Меншикову повеление взять под стражу лиц, причастных к бегству сына за границу. По привычке Петр называет Меншикова «Min Her», по привычке обнимает его во время встречи в новой столице, но после смерти царевича князь уже не обращается к царю «господин полковник» или «господин генерал», а подает прошение на гербовой бумаге и подписывается не просто «Александр Меншиков», как бывало раньше, а «всепокорнейший раб вашего величества Александр Меншиков».

Цепь нашумевших историй последних лет жизни Петра замыкает дело Шафирова. Оно примечательно тем, что события развернулись в стенах самого Сената и поэтому лучшим образом характеризуют атмосферу, царившую в высшем правительственном учреждении, и моральный облик первых сановников государства.

Главными участниками скандала являлись барон Павел Петрович Шафиров и обер-прокурор Сената Григорий Скорняков-Писарев. Неприязненные отношения между ними установились давно, ссора тлела, но вспыхнула пламенем в 1722 году, как раз в то время, когда Петр отправился в Каспийский поход, а его «око» — генерал-прокурор Ягужинский находился вне столицы, и Скорняков-Писарев временно исполнял в Сенате его обязанности.

Сначала Скорняков-Писарев предпринял шаги к примирению с Шафировым и пытался уговорить его примкнуть к группе сенаторов, готовых покрыть злоупотребления Меншикова в почепском деле. Союз не состоялся, и Скорняков-Писарев решил дать почувствовать Шафирову, что пренебрегать протянутой рукой не следовало. В качестве средства давления было использовано ничтожное по масштабам того времени злоупотребление Шафирова. Оно состояло в том, что Шафиров, будучи сенатором, использовал служебное положение, чтобы порадеть родному брату — он исхлопотал ему получение жалованья, превышавшего размер, предусмотренный штатом. На такого рода злоупотребления обычно закрывали глаза, до в данном случае оно приобрело печальный для Шафирова оборот. Вице-канцлер знал о подоплеке выдвинутого против него обвинения, знал также, что обвинители не меньше его, Шафирова, виновны в подобных злоупотреблениях, и дал волю своему темпераменту. Заседание Сената превратилось в шумное сборище, а сенаторы — в тех самых «баб-торговок», о которых писал Петр в одном из своих указов. Поднялся гвалт, никто никого не слушал, каждый из присутствовавших спешил высказать обвинение в адрес другого, не скупился на оскорбления. Инцидент этим не кончился.

Зная, как легко было вывести Шафирова из равновесия, противники решили спровоцировать его еще на один скандал. 31 октября Сенат разбирал состояние почтовой службы. Шафиров, в управлении которого находилось почтовое ведомство, не должен был присутствовать на заседании, поскольку обсуждаемый вопрос касался лично его. Писарев предложил Шафирову оставить зал заседаний. Требование было обоснованным и, вероятно, не вызывало бы возражений Шафирова, если бы он не придавал каждому слову обер-прокурора значения злонамеренного выпада против себя. Перепалка возобновилась.