Руссиш/Дойч. Семейная история - Евгений Алексеевич Шмагин

Через несколько месяцев после празднования патриарх скончался. В один из последних своих деньков он попросил близких отвезти его в Кёльн, в район с удивительным названием «безумие». Макс хотел оживить некоторые воспоминания. Как русские военнопленные студенты после отречения царя в 1917 году прогнозировали свободное будущее родины. Как вспоминали Гоголя с птицей-тройкой и Пушкина с шоссейной эпопеей. Как деревенский паренёк из Осташкова искал работу в германском плену и неожиданно увидел на территории за колючей проволокой фургон со знакомой труднопроизносимой надписью, которая до конца жизни станет для него родной. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда»…

Никаких следов некогда существовавшего лагеря времён Первой мировой войны не обнаружилось. Новый пе-

рестроенный город жил новой жизнью и не хотел вспоминать о горьких страницах своей истории. Ничто, кроме кладбища со скромным памятником погибшим советским людям, не напоминало о печальной главе прежних десятилетий и в боннском районе Дуйсдорфе. Всю жизнь Макс корил себя за то, что не вызволил из того зверского концлагеря своего племянника, названного братом Емельяном в его честь. А спасение было ведь так близко! Но кто же знал, кто знал?

Перед смертью Максимилиан изложил своё духовное завещание детям и внукам:

– Шпрингдерхаузены и Селижаровы от одного корня произрастают. Они – части одного целого, а значит, следует им так или иначе срастаться. В следующем поколении должны обе ветви породниться. И ещё одно. Концерн обязан идти на восток, в Советский Союз. Эмиль, ты, как главный стратег, помни, что первый шаг за пределы Германии твой дед Вилли в Россию сделал. Что не получилось тогда, шестьдесят лет назад, непременно получится в будущем. Коммунизм рано или поздно объявит о своём банкротстве. Великая страна Россия должна со временем стать вторым домом, второй опорой для нашего концерна.

Любимая Максом боннская газета «Генераль-анцайгер» была переполнена объявлениями о кончине одного из самых известных предпринимателей региона: «Супруга, дети и внуки с глубоким прискорбием извещают…», «Наблюдательный совет концерна выражает…», «Члены правления…», «Коллектив компании…», «Близкие друзья…», «Союз предпринимателей строительной отрасли…», «Профсоюз строителей…», «Городской совет Бонна…», «Администрация Бад Годесберга…».

Ряд местных изданий и даже «Франкфуртер Альгемайне» откликнулись развёрнутыми некрологами о создателе одного из флагманов строительной промышленности Германии – концерна «Шпрингдерхаузен». К счастью, кроме членов семьи, свято хранивших фамильные тайны, никто из авторов этих вполне добротных материа-

лов не располагал подлинными сведениями о биографии покойного. Иначе в разогретую внутриполитическую ситуацию ФРГ добавилась бы порция любопытной со всех точек зрения материи.

Спустя несколько месяцев ушла в мир иной Вальтрауд. Об утрате этой замечательной женщины Василиса горевала не меньше, чем её оба сына и многочисленные внуки. Если бы не её, Вальти, вспыхнувшая тогда, в годы Первой мировой, любовь к русскому пленному и её решительная позиция не отпускать от себя любимого человека, никакой русско-германской семейной истории не сложилось бы. Разве не так?

«Убей меня бог, – приходила к твёрдому заключению Васюта, – но историю всё же вершат женщины. Мужики просто не догадываются о том, что являются игрушками в женских руках».

В начале 70-х Западную Германию сотрясали множество сенсационных и малоприятных событий. В непосредственном окружении канцлера Брандта обнаружили разведчика Штази, что повлекло за собой отставку главы правительства. Почему основоположник разрядки из-за какого-то мелкого, низкопробного инцидента со шпионом добровольно покинул высокий пост, в Москве, где жили по другим законам, никак не могли взять в толк.

Профессионалам высшей пробы из внешней разведки ГДР удалось пристроить своих агентов и на другие чувствительные места в капиталистической Германии. Штази подкупила некоторых депутатов бундестага и таким образом оказала весомое влияние на ход принятия важных политических решений.

Одновременно кровавыми покушениями на «символы империализма» в духе русских дореволюционных «народовольцев» заявили о себе террористы из «фракции красной армии». Имена их руководителей Андреаса Баадера и Ульрике Майнхоф приобрели в Германии всеобщую известность. Но никому не пришло в голову называть в честь оголтелых террористов, именовавших себя благо-

родными борцами с капитализмом, улицы и станции метро, как это произошло в Советском Союзе.

Общество бурно спорило на темы новой восточной политики, которую с некоторыми поправками продолжил новый социал-демократический канцлер Гельмут Шмидт. Обербургомистр города Мюнстера с населением в четверть миллиона человек Буркхардт Шпрингдерхаузен почти полностью, как и четверть века назад, когда воспламенился идеями Христианско-демократического союза, разделял программу родной партии.

Единственным исключением, как и в годы молодости, значились отношения с Советским Союзом. В этом вопросе Буркхардт всецело занимал сторону социал-демократов. Он не стеснялся публично критиковать линию партийного руководства во главе с Гельмутом Колем, а ещё раньше – Райнером Барцелем, предпочитавшими видеть в СССР исключительно «империю зла».

Смерть отца подвигла Буркхардта к тому, чтобы начать реализацию клятвы, данной самому себе в момент освобождения из советского плена, – сделать всё реально возможное, чтобы Германия и Советский Союз подружились. О своём намерении породнить Мюнстер с одним из советских городов он написал послу Фалину и попросил об аудиенции.

Дело было неслыханное и абсолютно дерзкое. Послевоенное примирение немцев с кровными врагами – французами произошло в значительной степени благодаря созданию стабильного, многоквартирного, многоэтажного и многоподъездного партнёрства по линии гражданского общества. Тысячи и тысячи связующих Германию и Францию нитей установились между городами и общинами, школами и вузами, партийными, общественными и молодёжными организациями, обыкновенными гражданами. Уникальное образование – межчеловеческий мост франко-германской конструкции – вот это был бы достойный кандидат на Нобелевскую премию мира и ориентир для всех пар враждующих государств-соседей.

Ничего подобного в практике германо-российских отношений не существовало и даже не рассматривалось на перспективу. Повторять смелый поступок Петра Великого – прорубать в капиталистическую Европу окно, или того хуже, дверь для простых советских граждан – нет, такое развитие ЦК КПСС и управляемая им советская дипломатия на тот момент и представить себе не могли.

Посольство СССР в 1976 году перебралось на новое местожительство, в тот самый Швайнхайм-Свинарник, самый тихий район Бад Годесберга, где после образования ФРГ размещалась первоначальная резиденция президента Теодора Хойса. Более того, пристанищем советских дипломатов стал как раз тот самый крошечный домик, где президент вручал указы о назначении первому кабинету Аденауэра, принимал верительные грамоты от иностранных послов и после многотрудной работы мирно, как в ботаническом саду, засыпал под чириканье экзотических птичек. Удивительно, но факт – российско-германская взаимосвязь находила видимое выражение даже в таких мелких и, казалось бы, малозначимых деталях.

Скромная президентская вилла, возможно, соответствовала кругу полномочий главы ФРГ образца 1949 года, но никоим образом не подходила для выполнения широкой сферы задач дипломатического представительства великого государства. Имелось в виду, что через пару лет на