Архангел - Роберт Харрис

Он аккуратно отложил капкан в сторону, поднялся по ступенькам к двери, снял висячий замок и вошел внутрь. Взглянув на О'Брайена, Келсо двинулся следом, низко наклонив голову в дверном проеме, и оказался в маленькой комнате. Было темно и холодно, стоял запах — с чем его сравнить? — одинокого безумия, острый и едкий дух немытого тела. Келсо прижал ладонь ко рту. Он слышал, как за его спиной О'Брайен задержал дыхание.

Хозяин зажег керосиновую лампу. В тени мелькнули белесые черепа медведя и волка. Он положил мешочек с тетрадью на стол возле тарелки с недоеденной черной костлявой рыбой, поставил на плиту чайник с водой и наклонился, чтобы растопить старую железную печку, все время держа под рукой ружье.

Келсо представил себе его действия часом раньше: как он услышал звуки приближающейся машины, встал из-за стола, взял ружье, притушил огонь, установил капкан...

Кровати в комнате не было, лишь тонкий матрас с вылезающей наружу набивкой, свернутый и связанный веревкой. Рядом стоял старый советский транзисторный радиоприемник небольшого размера и заводной патефон с потускневшей медной трубой.

Человек залез в мешочек и вынул клеенчатую тетрадь. Раскрыл ее и показал им фотографию гимнастки на Красной площади. Вот, видите? Они кивнули. Он положил тетрадь на стол. Затем потянул грязный кожаный шнурок у себя на шее, и тянул, пока не извлек из потайных глубин одежды маленький кусок полиэтилена. Он подал его Келсо. Полиэтилен был теплый от тела, в него была завернута миниатюрная фотография, тщательно сложенная — виднелось лишь лицо Анны Сафоновой.

— Вы те, кого я поджидал, — сказал он. — А я тот, кого вы ищете. И вот доказательство.

Он поцеловал самодельный амулет и снова спрятал его в одежде. Затем снял с ремня короткий нож с широким лезвием и кожаной рукояткой. Повертел, демонстрируя остроту лезвия. Усмехнулся. Отшвырнул носком сапога угол коврика, опустился на колени и открыл потайной люк.

Пошарив, вытащил из подпола большой потрепанный чемодан.

Он распаковал свои реликвии и, как священник, благоговейно разложил их на грубом деревянном столе, превратив его в некое подобие алтаря.

Первыми появились священные тексты: тринадцать томов собрания сочинений и мыслей Сталина, изданные в Москве после войны. Он показал титульный лист каждого тома Келсо, потом О'Брайену. Все они были надписаны одинаково: «Будущим поколениям. И. В. Сталин» и основательно зачитаны. На некоторых томах корешки потрескались и едва держались. Страницы были испещрены пометками, многие углы загнуты.

Далее последовала военная форма — каждая вещь была аккуратно завернута в плотную бумагу. Отутюженный серый мундир с красными эполетами. Черные брюки, тоже отутюженные. Шинель. Черные кожаные сапоги, сияющие, как отполированный антрацит. Mapшальская фуражка. Золотая звезда в пурпурной кожаной коробочке с тиснением в виде серпа и молота. Келсо понял, что это награды Героя Советского Союза.

Потом пошли памятные сувениры. Фотография (глянцевая, в деревянной рамке) Сталина, стоящего за своим письменным столом, с той же надписью, что и на книгах: «Будущим поколениям. И. В. Сталин». Трубка «данхилл». Конверт с прядью жестких седых волос. И, наконец, стопка граммофонных пластинок старого образца, на 78 оборотов, толстых, как тарелки, каждая в фабричном конверте: «Полюшко-поле», «Жди меня», «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», «И. В. Сталин: Речь на Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 г.», «И. В. Сталин: Отчетный доклад на Восемнадцатом съезде ВКП(6) 10 марта 1939 г.»...

Келсо сидел не шелохнувшись. Он был не в состоянии произнести хоть слово. Первый шаг сделал О'Брайен. Он посмотрел на хозяина, дотронулся до своей груди, показал на стол и получил в ответ одобрительный кивок. Он нерешительно протянул руку, чтобы взять фотографию. Келсо понимал, о чем он подумал: сходство и в самом деле было поразительным. Не точная копия, конечно, — ни один человек не выглядит точно так, как его отец, — но все-таки несомненное, несмотря на бороду и всклокоченные волосы. Что-то в посадке глаз, чертах лица и, пожалуй, в мимике: тяжеловесная сообразительность, некая генетическая тождественность, какой не добъется и самый талантливый имитатор.

Русский усмехнулся, взял нож и указал острием на фотографию, затем потеребил бороду. Да?

Келсо не понял, что он имеет в виду, но О'Брайен сразу сообразил.

Да. Он энергично кивнул. О да. Конечно, да.

Тот быстрым движением откинул назад жесткие черные волосы и выпятил вперед лицо с ребяческим озорством в глазах. Он повторял это движение еще и еще раз, и в том, как он это делал, заключалось что-то шокирующее, особенно в небрежных манипуляциях с острым ножом — туда-сюда, к своему горлу, с очевидным пренебрежением к возможному членовредительству. Нет ничего такого, понял Келсо, нет такого акта насилия, на который этот человек не был бы способен. Внезапно он схватил сзади свои волосы и, собрав их в конский хвост, отрезал очень близко к корням. Затем несколькими широкими шагами пересек комнату, открыл дверцу железной печки и швырнул волосы в жаркое пламя, на мгновение вспыхнувшее и тут же превратившее их в дым и прах.

— Черт знает что, — прошептал Келсо. Он не верил своим глазам, а О'Брайен начал открывать кейс с камерой. — Нет, нет! Ни в коем случае!

— Почему же?

— Он сумасшедший.

— Половина людей, которых видишь на экране, сумасшедшие. — О'Брайен вставил новую кассету и улыбнулся, услышав характерный щелчок. — Пора начинать.

Позади него русский склонился над котелком с кипящей водой. Он разделся, оставшись в грязной желтой майке, и намылил лицо. Звук лезвия ножа по его щетине заставил Келсо поежиться.

— Посмотрите на него, — сказал Келсо. — Он, наверное, даже не знает, что такое телевидение.

— Тем лучше.

— Боже! — Келсо закрыл глаза.

Русский повернулся к ним, вытирая лицо майкой. У него было угреватое лицо, покрытое мелкими кровавыми точками. Однако к тяжелым усам, черным, как вороново крыло, он не прикоснулся. Трансформация лица оказалась поразительной. Перед ними стоял Сталин 1920-х годов, Сталин в расцвете лет, со всей своей животной силой. Что там такое предсказывал Ленин? «Этот повар будет готовить только острые блюда».

Он надел маршальскую фуражку. Потом мундир. Немного свободный впереди, но впору. Застегнул пуговицы и прошелся по комнате взад-вперед несколько раз, его правая рука делала круговые движения, полные имперского величия.

Он взял том собрания сочинений, открыл его наугад взглянул на страницу и протянул книгу Келсо.