Наука Плоского мира. Книга 2. Глобус - Терри Пратчетт

Теоретик назвал бы такой набор «автокаталитическим сетом»: каждый мем катализирован некоторыми (или всеми) другими, способствующими его дублированию. В 1995 году Ганс-Сис Шпиль ввел термин «мемплекс». Блэкмор написала целую главу под названием «Религии как мемплексы». Если эти доводы вам интересны, задержитесь здесь еще немного. Скажете, религия – это не набор убеждений и инструкций, которые можно успешно передать от одного человека другому? Так это то же, что «мемплекс». Тогда, если хотите, замените «религию» на «политическую партию» – только не на ту, которую поддерживаете, разумеется. Передать тем идиотам, которые поддерживают/осуждают (нужное подчеркнуть) экономику свободного рынка, государственные пенсии, государственную собственность предприятий, исполнение государственных функций частниками… И имейте в виду, что если секрет распространения вашей религии может заключаться в том, что она истинна, то другие, ложные, религии не смогут распространяться таким же способом. Тогда какого же черта здравомыслящие люди верят в такую ерунду?

Да потому что это успешный мемплекс.

О передаче идеологии меметическим путем говорит множество свидетельств. К примеру, каждая из мировых религий (за исключением древних, чьи истоки утеряны в тумане веков), очевидно, начиналась с немногочисленных групп верующих с харизматичным лидером. Они характерны для определенного культурного фона – мему необходима плодородная почва, в которой он будет расти. Многие священные верования христиан, к примеру, кажутся абсурдными каждому, кто вырос вдали от христианских традиций. Непорочное зачатие? (Пусть оно на самом деле возникло в результате некорректного перевода «юной девы» с иврита, но это неважно.) Воскрешение из мертвых? Превращение причастного вина в кровь? Причастного хлеба в тело Христа – и вы это едите? Правда? Для верующих, конечно, все это имеет смысл, но у посторонних, не зараженных мемом, вызывает смех[88].

Блэкмор указывает на то, что, когда дело доходит до выбора между творением добра и распространением мема, религиозные люди склоняются ко второму. Для большинства католиков – и не только для них – мать Тереза была святой (и наверняка ею станет в свое время). В своих деяниях в трущобах Калькутты она проявила самоотверженность и альтруизм. Она сделала много добра – тут никаких вопросов нет. Но некоторые калькуттцы чувствуют, что она отвернула внимание от настоящих проблем и помогала лишь тем, кто принимал учения ее веры. К примеру, она решительно осуждала контроль над рождаемостью – хотя эта практическая мера могла бы принести много добра юным девушкам, нуждавшимся в помощи. Но католический мемплекс его запрещает, и мем со скрипом одерживает верх. Блэкмор подводит итоги следующим образом:

«Эти религиозные мемы не создавались с намерением добиться успеха. Они представляли собой лишь поведения, идеи и истории, которые копировались одними людьми у других… Успешными они стали потому, что им удалось объединиться в группы, позволившие им получить взаимную поддержку, а также применить все хитрости, необходимые для того, чтобы быть надежно сохраненными в миллионах разумов, книг и строений, – и передаваться далее».

У Шекспира мемы превращаются в искусство. Мы же переходим на следующий концептуальный уровень. В драматургии гены и мемы, действуя сообща, выстраивают на сцене временную модель, чтобы показать ее другому экстеллекту. Шекспировские пьесы приносят удовольствие и меняют умы. Они и им подобные работы меняют направление человеческой культуры, подвергая нападению эльфийскость нашего разума.

Сила истории. Выходя из дома, берите ее с собой. И никогда, никогда, никогда не забывайте о ее возможностях.

Глава 31

Женщина на шщене?

Запах театра был точь-в-точь таким, как помнил Ринсвинд. Люди обычно говорили о «запахе гримерных красок», о «реве толпы», но он полагал, что «рев» в данном случае означает то же самое, что и «вонь».

Он также недоумевал, почему этому театру дали название «Глобус». Он был даже не совсем круглым. Но он посчитал, что он подойдет для рождения нового мира…

Ради такого случая Ринсвинд пошел на большую жертву, отпоров со шляпы немногие оставшиеся блестки от слова «ВАЛШЕБНИК». Благодаря ее бесформенному виду он в своей потрепанной мантии стал походить на человека из толпы – пусть и отличался от многих тем, что ему явно было известно значение слова «мыло».

Он пробрался к кучке волшебников, сумевших занять настоящие сидячие места.

– Как там дела? – спросил Чудакулли. – Помни, приятель, шоу должно продолжаться!

– Насколько могу судить, все идет как надо, – прошептал Ринсвинд. – Никаких признаков присутствия эльфов не видно. В толпе нам попался один торговец рыбой, и библиотекарь оглушил его и спрятал за театром. Так, на всякий случай.

– Знаете ли, – сказал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, пролистывая рукопись, – этот малый мог бы писать пьесы и получше, если бы в них можно было обходиться без актеров. А то кажется, будто они ему постоянно мешают.

– Вчера вечером я прочитал «Комедию ошибок», – сообщил декан. – И нашел в ней ошибку. А еще это никакая комедия. Хвала богам, режиссеры могут это исправить.

Волшебники разглядывали толпу. Этих людей нельзя было назвать благонравными даже в сравнении с обитателями Диска. Они устраивали пикники и маленькие вечеринки, из-за чего складывалось ощущение, будто спектакль был для публики приятным фоном для их собственных светских мероприятий.

– Как мы поймем, что спектакль начался? – спросил профессор современного руносложения.

– Сначала звучат трубы, – ответил Ринсвинд, – а потом обычно выходят два актера и начинают говорить друг другу то, что им обоим уже известно.

– Эльфов совсем не видно, – произнес декан, осматриваясь вокруг с одним прикрытым глазом. – Мне это не по душе. Слишком уж тихо.

– Нет, сэр, нет, – сказал Ринсвинд. – Сейчас не время, когда должно быть не душе. Не по душе должно быть тогда, когда тут станет чертовски шумно, сэр.

– Ладно, идите за кулисы с Тупсом и библиотекарем, хорошо? – сказал Чудакулли. – И старайтесь не бросаться в глаза. Нам ни к чему рисковать.

Ринсвинд пробрался за кулисы, стараясь не привлекать внимания. Но, поскольку спектакль был премьерным, повсюду чувствовалась всеобщая непринужденность, которой он никогда не видел в своем мире. Казалось, все просто слонялись вокруг. И если на Диске такого притворства никогда не изображали, то здесь актеры прикидывались людьми, а там, внизу, люди прикидывались публикой. Вместе они производили довольно приятный эффект. Казалось, в пьесах скрывалось нечто заговорщическое. Покажите что-нибудь интересное, говорили зрители, и мы поверим во что угодно. А если нет, мы с друзьями устроим вечеринку прямо здесь и будем кидаться в вас орехами.

Ринсвинд устроился на куче коробок за сценой и оттуда стал следить за началом пьесы. Раздавались резкие выкрики на фоне слабого, почти неуловимого шума заждавшейся публики, готовой вытерпеть даже довольно длинную экспозицию, если потом она окажется шуткой или в конце произойдет убийство.

Ни эльфийских знаков, ни характерного мерцания воздуха по-прежнему не было. Спектакль продолжался. Иногда раздавался смех, в котором отчетливо выделялся низкий рокот Чудакулли, – но больше всего смеялись, когда на сцене почему-то появлялись клоуны.

Появление на сцене эльфов встретили с одобрением. Душистый горошек, Паутинка, Мотылек и Горчичное зерно… создания из цветов и воздуха. Лишь Пэк, по мнению Ринсвинда, был похож на настоящего эльфа, но и он выглядел скорее проказником, чем кем-либо еще. Разумеется, эльфы тоже иногда проказничали, особенно если тропинка проходила поблизости от очень опасного ущелья. А очарование, которое они использовали… здесь казалось просто милым…

…и тут возникла королева, всего в нескольких футах. Она не появилась из ниоткуда, а просто сошла с декораций. Бывшие там линии и тени вдруг, не особо заметно изменившись, сложились в ее фигуру.

На ней было черное кружевное платье, увешанное бриллиантами, и она казалась подвижным воплощением ночи.

Повернувшись к Ринсвинду, она улыбнулась.

– О, любитель картошки, – сказала она. – Твои друзья-волшебники бессильны. Шоу будет продолжаться, понятно? Все пройдет так, как предписано пьесой.

– …будет продолжаться… – пробормотал Ринсвинд, не решаясь шевельнуться – иначе она могла ударить его со всей силы. В отчаянии он пытался заполнить свой разум картошкой.

– Мы знаем, что вы рассказали ему искаженную версию, – сказала королева, обходя кругом его дрожащее тело. – Что же это была за чепуха! Но я явилась в его комнату и просто вложила в его разум все, что было необходимо.