Мой отец генерал Деникин - Мария Грей

В 1948 году вдова генерала Деникина, живя в Нью-Йорке, узнала из надежного источника, что ценные бумаги пылились… в Вашингтоне. Профессор Мосли, директор Института российской истории Колумбийского университета, предпринял определенные шаги для того, чтобы Ксения Деникина стала собственницей документов своего мужа. Однако они ни к чему не привели. По соглашению, принятому союзниками, все, что было похищено немцами, должно возвращаться только тем, у кого оно было похищено. Но вернуть архивы в Прагу оказалось равноценным их передаче советским властям. Переговоры, таким образом, были прерваны. Мне не известно, у кого и где в настоящее время находятся бумаги моего отца, хранятся ли они в Вашингтоне или, как утверждала газета «Правда», в Москве.

Что касается сохранившихся у него документов, относящихся к военной и политической деятельности, то я большую часть их в 1970 году передала в дар славянскому архиву Колумбийского университета (Нью-Йорк) для того, чтобы они смогли послужить делу Правды и Истории[4].

Глава XXIV

СКИТАЯСЬ ПО ФРАНЦИИ

Друзья Деникина из Брюсселя проводили семью на Южный вокзал. Парижские друзья ожидали их на Северном вокзале. Самые тяжелые чемоданы остались в камере хранения. Таксист родом из России отвез путешественников в гостиницу рядом с Эйфелевой башней, где для них была зарезервирована комната. Ася стала жаловаться на сильные боли. Это был перитонит. Врач, также русский, настоял на немедленной операции. Профессор Алексинский, бывший хирург императорской семьи, заведовал клиникой в Вильжюифе. Операция прошла удачно. Каждый день Деникин провожал маленькую Машу (он всегда предпочитал это уменьшительное от Марии уменьшительному Мариша от Марины) на метро или трамвае в больницу к матери. Новая неприятность: у Маши началась лихорадка, и она покрылась красными бляшками. Прибывший в комнату гостиницы врач диагностировал корь. Деникин принялся его умолять:

— Не говорить ничего хозяйке гостиницы! Она нас выгонит. И куда же мы пойдем?

Теперь он один ездил в Вильжюиф, оправдывая отсутствие Маши разными причинами. Но лгал он так неумело, что Ася, беспокоясь о дочери, сбежала из больницы и приехала в гостиницу. В конце концов все уладилось. Уже выздоравливающая Марина и Ася и их вконец замучившаяся сиделка уехали в Капбретон, деревню на юго-западе около океана, где писатель Шмелев нашел для них жилье. Они приезжали туда три года подряд.

Вилла Марк-Анри оказалась длинным деревянным летним домиком. Осенью оттуда надо было уезжать. Кутепов, только что проведший лето в Фонтенбло, нашел там сдававшийся флигель. Он был из камня, но отапливалась одна лишь кухня. Наконец в январе 1927 года семья нашла современную квартиру (центральное отопление и ванная) в Ванве, на авеню Астрид Дарю, 19. В мае 1928 года Деникин писал генералу Драгомирову: «Мы устроились основательно. Ванв — отнюдь не дыра, как Вы, может быть, себе представляете, это пригород Парижа в десяти минутах езды поездом от Монмартра.

«Устроились основательно» — не совсем точная формулировка, так как мы живем в Ванве только семь месяцев в году, а на лето уезжаем в деревню, на юг, к океану, где жизнь спокойнее и дешевле и где такой восхитительно чистый воздух. Наша деревня называется Капбретон. Поэт Бальмонт и писатель Шмелев живут там все лето. Литераторы, как Вы видите, жалуют эти места…

Жена научилась делать шляпы. Марина растет и учится во французской школе. Она первая в классе. Я продолжаю писать, занятие, которое в эмигрантских кругах вознаграждается не больше, чем труд поденщика».

Книга, которую Деникин заканчивал в 1928 году, в следующем году вышла под названием «Старая Армия», продолжение последовало в 1933 году. В 1928 году генерал опубликовал сборник новелл «Офицеры» — о судьбе тех офицеров, которые в 1917 году стали жертвами разнузданной солдатни и которые с 1921–1922 годов, униженные, лишенные Родины, зарабатывали себе на жизнь, добывая уголь в шахтах, работая на заводах или обслуживая посетителей кафе и ресторанов. Деникин — не романист, он пишет только то, что знал, видел и наблюдал, «выдумывает» он только собственные имена. Правдивость и эмоциональность рассказов, совершенство стиля не оставляли равнодушными даже некоторых из его врагов. Так, например, Керенский (которого Деникин в свое время обещал повесить, если нога его ступит на территорию местности, освобожденной Армией юга России) в своей эсеровской газете «Дни», издаваемой им в Берлине, опубликовал один из рассказов Деникина («Враги»), предваряя его следующими словами: «Имя автора всенародно известно, неразрывно связано с русской историей, и поэтому нам хотелось бы познакомить читателя с неожиданной и неизвестной стороной жизни и деятельности одного из самых выдающихся представителей белого движения… Нам чрезвычайно импонирует тот дух примирения и та психологическая достоверность, которые отличают этот рассказ».

После того как мемуары были закончены, Деникин стал подумывать о постоянном сотрудничестве с какой-либо из двух выходящих в Париже русских газет: «Последние новости» и «Возрождение», не разделяя, впрочем, их пока еще не устоявшихся политических тенденций.

«По приезде в Париж, — напишет он 18 лет спустя, — сразу окунулся в водоворот эмигрантского политиканства, подвергаясь «уловлению» со стороны одних, желавших использовать мой авторитет и мое перо, и травли со стороны других — и справа, и слева.

Великий князь Николай Николаевич через Кутепова выразил желание повидаться со мной. Я отношусь к нему с уважением, но не пошел. Что я могу сказать ему? Что дело его обречено, ибо все окружение его, утопая в дрязгах, под прикрытием двусмысленной фразеологии проводило идеи реакции, реставрации старого режима?

Врангель, крайне обеспокоенный моим появлением на парижском горизонте в 1925 году, когда парижская воинская и гражданская общественность чествовала меня банкетом, совершенно неожиданно приезжает в Париж и, хотя в последующие годы мог убедиться в том, что я ничем и никак не мешаю ему «спасать Россию», продолжает интриговать против меня.

Кутепов заходит часто, ища моральной поддержки против Врангеля и не особенно жаловавшего его (Кутепова) великокняжеского окружения. Спрашивал не раз моих советов, но их редко исполнял, обиженный моим скептическим отношением к его работе в Советской России.

Завершение «Очерков» предоставило мне свободное время. И я хотел и мог использовать его для русского дела. Ни в какие политические партии и организации я не входил. Национальное самосознание русской эмиграции замутилось донельзя. Заблудились в трех соснах…