Воспоминания - Альфред Тирпиц

Впечатление, что наши политические руководители потеряли голову, становилось все более тревожным. Раньше они предполагали, что проход через Бельгию не является чем-то раз и навсегда решенным. С момента же объявления русской мобилизации канцлер производил впечатление утопающего.

В то время как юристы министерства иностранных дел углублялись в академический вопрос о том, находимся ли уже мы в состоянии войны с Россией или нет, обнаружилось, что мы забыли спросить Австрию, желает ли она бороться вместе с нами против России. Италия также не была извещена об объявлении нами войны России{169}. Уходя с заседания, военные с ужасом говорили мне о состоянии нашего политического руководства. Не менее удручающе действовало на меня впечатление, что генеральный штаб неправильно оценивал значение войны с Англией и, не обращая на нее внимания, шел навстречу столкновению с Францией, рассчитывая, очевидно, на кратковременную войну. Решения, принимаемые в этот час, ни в чем не направлялись заранее обдуманными планами политико-стратегической мобилизации, рассчитанной на войну с целом.

Когда кайзер убедился в неудаче своих усилий спасти мир, он был глубоко потрясен. Один издавна близкий ему человек, встретившийся с ним в первые дни августа, рассказывал, что он никогда не видел такого трагического и взволнованного лица, как у кайзера в эти дни.

Возбужденный обмен мнениями между Бетманом и Мольтке продолжался 2 августа во дворце кайзера в моем присутствии. Мольтке не придавал никакого значения формальному объявлению войны Франции. Он указывал на целый ряд совершенных французами враждебных актов, о которых он получил донесения; война фактически началась и остановить развитие событий было невозможно. Я неоднократно указывал, что мне вообще непонятно, зачем нужно объявлять войну Франции, ибо подобные акты всегда имеют привкус агрессии; армия может идти к французской границе и без этого.

Канцлер же был того мнения, что без объявления войны Франции он не может предъявить требование Бельгии. Это рассуждение так и осталось для меня непонятным.

Именно бельгийский вопрос с самого начала требовал от нашей дипломатии особенно осторожного отношения. Генеральный штаб серьезно подумывал о проходе через Бельгию уже несколько десятилетий – с того самого времени, как французская политика реванша стала опираться на русские армии. Что во франко-германской войне французы по крайней мере идейно являлись агрессорами, не мог подвергнуть сомнению никто в целом мире. При обороне в войне, вызванной французским стремлением к реваншу, и грозившей нам как на Висле, так и на Маасе и Мозеле, наш проход через нейтральную Бельгию мог быть оправдан в глазах мира лишь в том случае, если бы стало ясным, что политически нападающей стороной является Франция.

Специальные работники генерального штаба, занимавшиеся разработкой этой проблемы, а потому имевшие особенно отчетливое представление о необычайной серьезности положения Германии в последние годы перед войной, пришли на основании ряда признаков к убеждению, что французы и англичане попытаются пройти через Бельгию, чтобы вторгнуться в Рейнскую область. На самом деле французы в 1914 году напали на Лотарингию, как это всегда предполагал Шлиффен. Тем не менее у нас было достаточно данных о том, что западные державы рассматривали Бельгию как возможный театр войны. Равным образом уже до открытия бельгийских архивов существовали многочисленные признаки, указывавшие на политико-военные симпатии руководящих бельгийских кругов к Антанте. Поскольку канцлер должен был быть осведомлен в бельгийском вопросе, перед ним стояла задача дипломатически подготовить наш проход через Бельгию, который генеральный штаб считал необходимым средством обороны против франко-русского нападения. В этом направлении не было сделано ничего. Стратегическое наступление Германии через Бельгию в политическом отношении возбуждало серьезные опасения; ослабить их можно было лишь в том случае, если бы наша политика сумела удвоенной осторожностью и искусством убедить мир в том, что в политическом отношении мы были обороняющейся стороной. Но коль скоро мы выставили себя в ложном свете и предстали перед миром в качестве политических агрессоров, вызванный действительной необходимостью проход через Бельгию приобретал роковой для нас характер грубого насилия. Наши враги получили богатейший материал для клеветы на нас, ибо после ультиматума Сербии, отклонения греевского предложения о созыве конференции и формального объявления войны России и Франции мы вдобавок ко всему еще вторглись в Бельгию. Как сомнителен и двусмысленен был бельгийский нейтралитет и его вооруженная защита по инициативе Англии! Только наша полная неспособность в политике дала этой стране легендарный венец мученичества. Повсюду мы предупредительно облегчали игру нашим врагам.

В компетенцию генерального штаба не входило самостоятельно решать вопрос о политических последствиях стратегически необходимых шагов. Но признание Бетманом «несправедливости», совершенной по отношению к Бельгии, дало врагам подтверждение их направленной против нас клеветы, а в дальнейшем отразилось самым губительным образом на правосознании нашего народа.

Эти соображения по поводу Бельгии впервые появились у меня лишь входе войны, так как и в мирное время, и при возникновении войны я был совершенно неосведомлен во всем этом вопросе. Но дипломатические ошибки, совершенные нами при начале операций на Западе, были для меня ясны уже во время упомянутого заседания.

Когда канцлер покинул заседание. Мольтке стал жаловаться кайзеру на «плачевное» состояние политического руководства, которое совершенно не подготовилось к создавшемуся положению, а теперь, когда лавина сдвинулась с места, все еще думает только о юридических моментах.

Со своей стороны я заметил кайзеру, что, по моим впечатлениям, министерство иностранных дел совершенно не функционировало в течение ряда лет; однако давать кайзеру советы по этому поводу было дело не мое. Но на сей раз серьезность момента заставляет меня выйти за рамки моей компетенции. Канцлер – мой начальник и не мне его судить, но пусть ваше величество вызовет Гинце, чтобы поставить его на место Ягова.

Гинце был в самом деле вызван из Мексики и добрался до главной квартиры, но по настоянию министерства иностранных дел немедленно получил назначение в Пекин, после чего ему пришлось вторично проделать кругосветное путешествие под чужим именем. Он обладал столь разнообразным опытом, что являлся, пожалуй, человеком, наиболее способным заключить в 1916 году сепаратный мир с царем, который был тогда возможен и определил бы исход войны.