На скамейке возле Нотр-Дам - Ирина Степановская

– Какой маразм! – сказала она наконец. – Какой маразм и ужас!

– Не нами это придумано! – спокойно ответила ей жена командира.

– Может быть, и не нами, – Лена упрямо выставила подбородок вперед, – но я считаю, что в данном случае Валерий поступил безответственно.

– Что? – Наталья Васильевна от удивления даже открыла рот.

– Безответственно. И когда он вернется, я ему прямо об этом скажу!

– Тьфу, тьфу, тьфу! – Наталья Васильевна постучала три раза по столу и посмотрела на Лену с неодобрением. Поторопилась она сказать, что девочка-то хорошая, – подумала она. Явно поторопилась.

– Девочка, ты это о чем?

– Как он мог улететь улаживать чужие дела, когда у нас не получаются свои? Квартиры нет, ребенка надо в школу устраивать, а где жить? Хорошо, если с ним самим ничего не случится…

Жена командира помолчала немного, потом убрала в итальянскую раковину свою пустую чашку. Подошла к Лене и села рядом, вплотную пододвинув к ней свой стул.

– Вот что, моя хорошая, я тебе скажу! – она взяла Лену за руку. – Люди, кто здесь живут, до смерти рады, что они не на Севере, не в Забайкалье… Женщины наши любят мужей, какие уж они есть. А ты или принимай такую жизнь, или ищи что получше. Третьего здесь не дано.

– Если у других все плохо, значит, у меня должно быть плохо? – спросила Лена.

– Плохо-то быть не должно, – спокойно ответила ей Наталья Васильевна. – Да только и хорошо пока что не получается.

– Ну, по вам-то этого не скажешь! – демонстративно обвела взглядом квартиру Лена.

– Мне уж под пятьдесят, к твоему сведению, – зыркнула ей в ответ жена командира. – Но и тебе тогда позволь кое-что сказать…

Лена сидела мрачная, насупленная, а Наталья, в свою очередь, окинув ее придирчивым взглядом, продолжила:

– Посмотри-ка, красавица, лучше на себя! Чего ты приехала сюда? Валерия искать? А если б он тебя увидел – драная кошка! Глаза не накрашены, одета кое-как, разве такая должна быть жена офицера?

Лена растерялась:

– Да я две ночи уже не спала!

– А я разве спала? – удивилась Наталья. – Муж домой приходил ночью часа на два, его и накормить надо, и спать уложить… А уж к приходу его и вообще нужно выглядеть по высшему разряду, чтобы поддержать, так сказать, боевой дух! Осуществить, так сказать, моральную поддержку!

Лена даже не могла понять, шутит Наталья или нет.

– Делать прическу, когда наши самолеты сбивают?

– Именно тогда и делать! – назидательно сказала ей собеседница. – Вид бегущего полковника вселяет панику только среди подчиненных. А вид собирающей чемоданы его растрепанной жены наводит ужас на все население городка.

Лена фыркнула:

– Какой-то у вас извращенный юмор.

Женщина вздохнула:

– Какой уж есть. – Подумала еще, что-то подсчитала в уме. – Понятно, девочка. Ты – светлое дитя перестройки. Новая страна, новое мышление. Только вот жених-то у тебя… Его не переделаешь уже. Пятнадцать лет разницы – целая жизнь.

– Та, в которой главный лозунг – «не можешь, заставим»? – вдруг вспомнила Лена.

– Да нет, – ответила ей жена командира. – «Сам пропадай, а товарища – выручай!»

– Вот ваш муж Валерия-то и выручил, – сказала ей Лена. – Заодно и квартиру сэкономил. – Она поднялась и пошла к выходу. – Спасибо за чай. Когда мне можно позвонить, чтобы узнать, когда Валерий вернется?

«Смелая девчонка, нахальная, но глупая, жизни не знает», – подумала про Лену жена командира.

– Когда вернется, сам позвонит! – ответила она ей из-за стола. Потом тяжело поднялась и вышла за Леной в коридор. – Я на тебя не сержусь. А ты попусту жениху своему не трезвонь. Мобильник у него сейчас выключен – не ровен час, еще кто-нибудь по твоей связи на него выйдет. Беда тогда будет. Мобильники-то ведь не только у нас есть, у грузин – тоже. – Она еще помолчала: – Никто не знает, когда он в воздухе, когда на земле. Они воюют, а наше дело – ждать.

– У вас дети есть? – неизвестно зачем спросила Лена.

– А как же! – ответила женщина. – Сын от первого мужа и дочка вот, от второго.

– А из-за чего вы с первым мужем развелись? – придирчиво поинтересовалась Лена.

Женщина посмотрела на нее, будто оценивая, говорить или не говорить.

– Он в Чеченскую войну летал. – Глаза ее сузились от этого воспоминания. – Пятнадцать лет назад. А командир мой теперешний должен был его самолет в воздухе прикрывать. Но его тогда в другое место почему-то отправили. – Лена постояла еще немного у самой двери, но больше ничего не сказала. Так они и расстались. Молча. Она вышла из подъезда, села в автобус и поехала домой. На душе ее было отвратительно, неспокойно.

«ОН еще у нас дома был, а уже знал, что туда поедет», – думала она о Валерии, и эта мысль ее и сердила, и угнетала.

Так нечестно! Нечестно и гадко. По отношению и ко мне, и к Димке, и даже к маме. За окном автобуса проносились застроенные дачами поля и разбегались дороги. Отдуваться за политиков, за банкиров, за чужие амбиции, за чужие приоритеты! И это нас ожидает всю жизнь? И это надо расценивать как счастье? Она подумала о Валли. Неужели и там точно так же? Нет, теперь она знала точно. Она больше не хотела в этом жить.

Она должна сделать все, чтобы Валерий ушел из армии.

Газетами, в которых были напечатаны фотографии из Осетии, был заполнен весь Париж. Мари почему-то сразу подумала, что Валерий должен быть там. И хотя она прекрасно осознавала, что ее эта ситуация в принципе никак не должна касаться, она места себе не находила от беспокойства. Позвонить Лене в Москву казалось Маше неприличным. Другие ее родственники вряд ли могли что-нибудь знать, да и узнавать что-либо у них, минуя Лену, было бы еще хуже. Она позвонила Сержу Валли – его номер телефона был у нее на всякий случай. Валерий дал его в тот день, когда они ездили на авиашоу.

Серж Валли ничего не знал. Он отдыхал с женой и детьми в Испании и слово «Осетия» выговорил с трудом с третьего раза. Но он, по крайней мере, пообещал, что, вернувшись в Париж, наведет справки.

– Когда вы вернетесь? – спросила Мари.

– Через неделю.

– Спасибо. – Она отключилась и подумала, что счет идет на часы, если не на минуты, и за неделю ожидания она может сойти с ума.

В Париже было спокойно. Многие предпочли Парижу Пекин, где сейчас проходили Олимпийские игры, и сюда приехали только самые больные этим городом люди. У самих парижан в это время традиционно были отпуска. Многие учреждения закрывались. Нагрузки на работе у Мари в эти дни было поменьше, чем в другие годы, когда в августе она работала практически без выходных. Сейчас она могла позволить себе воскресенье поваляться дома. Но валяться не получалось. Неизвестность и беспокойство согнали ее с постели и заставили включить телевизор. Президент Саркози метался между Тбилиси и Парижем, выполняя свою миротворческую миссию. Мари с сарказмом подумала, что ему был бы очень к лицу голубой берет и госпоже Бруни стоило бы подумать о том, чтобы почаще повязывать мужу гастук небесного оттенка. Русского президента не показывали вообще. Показывали плачущих людей, которые кричали в камеру что-то совсем неудобоваримое для французов, показывали разбомбленные дома и обломки российских самолетов. При виде этих непонятных обгоревших кусков металла у Мари сжималось сердце.