Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

Земля оказалась вся пропитана мерзкой слизью. Они задохнулись, задержали дыхание от вырвавшегося наружу смрада. Порспериан упал на колени в самом центре овальной ямы. Могилы, освободившейся от мертвых.

Старик поцеловал оскверненную землю…

Ветер теребил королю отросшие волосы, метался повсюду, ужасаясь увиденному. Жужжали непотревоженные мухи. Редкое карканье воронов подчеркивало ужасную картину.

Он видел, как раб разгреб пропитанную мерзкой жижей землю и под его ладонями показался череп. С ужасом глядя на старика, он едва заставлял себя дышать. А тот собрал грязь и принялся лепить лицо на черепе, все время бормоча молитвы на резком, непонятном языке. Потом он с ужасающей осторожностью содрал кожу с лица одного из шранков и наложил ее на глиняное лицо.

Он нежно разгладил все поверхности: лоб, брови, губы, щеки. А Сорвил смотрел и слушал, пока дребезжащие звуки его голоса, бормочущего молитвы, не превратились в дым, в котором потонули все остальные звуки.

И в этом нечеловеческом черепе невероятным образом проступила жизнь.

Глаза Ятвер резко открылись.

– Богиня улыбается, – тяжело вздохнула земля.

Старик припал перед ней, замерев на месте, как человек, которого застали за совершением какого-то непристойного дела. Дрожь пробежала по земле. Шероховатые руки вырвались из-под поверхности… Кости, покрытые остатками плоти. Извивающиеся черви.

Раб отступил назад, шатаясь, прижался к пораженному королю.

Богиня вылезла из-под земли. Счистила с тела грязь и густую жижу, обнажив ребра, похожие на гребень из слоновой кости. Дотянувшись до живота, вычерпала грязь из своего чрева…

Сама земля под ногами кряхтела и постанывала, сетуя на космологическую проекцию существа, слишком выбивающегося из жизненных рамок.

Достав мешочек из впадины под животом, она протянула его, сжимая грязными, костлявыми пальцами. Она улыбалась. Кровавые слезы струились из земляных глаз. Люди, охваченные скорбью по бесконечному Дару Богини, печально вздохнули…

Столько рожденных детей…

Столько ушедших.

Король упал на колени и подполз вперед, чтобы принять ее Дар, словно блудный сын. Он осторожно взял жесткий и холодный, как язык мертвеца, мешочек, словно из рук прокаженного. Он едва видел его в слепящем свете, льющемся из глаз Праматери. Сорвил оглянулся, посмотрев на раба, который всхлипывал от радости и ужаса… А потом обернулся назад, к Богине…

Но ее уже не было, осталось лишь чудовищное, уродливое лицо над разрытой могилой.

– Что это было? – крикнул король рабу. – Что?

Раб ничего не ответил. Он поднялся на ноги, с трудом отойдя от жуткого создания, вновь обратившегося в мертвеца. Потом с трудом забрался на гору наваленных трупов и остановился у копья, торчащего на его вершине.

Сорвил умоляюще позвал его…

А раб прижался подбородком к острому наконечнику, с молитвой воздел руки к небесам.

– То, что дает Праматерь… – выкрикнул Порспериан королю, – нужно принимать!

На его лице мелькнула улыбка, словно он жалел о неизбежном преступлении. А после хилый человечек упал. Но на колени так и не опустился. Он завис на копье, а потом медленно накренился набок. Среди раскиданных тел его почти не было видно.

Еще один тощий мертвец.

Король Сакарпа, пораженный, остался один и поплелся назад по грязным проходам. Вернувшись, он увидел, что его ждет Цоронга. Никто из них не произнес ни слова, оба просто сели в пыли, уставившись на свои руки.

Цоронга первым нарушил упорное молчание. Пожав плечо друга, он произнес:

– Что сделано, то сделано.

Сорвил не ответил. Каждый смотрел в свою сторону, словно псы, сидящие в тени на привязи. От палатки к палатке сновали бесчисленные воины Армии Среднего Севера. Пыльные вихри кружились меж стягов и треугольных флагов.

– Он сказал тебе? – спросил Цоронга. – Твой жрец… Сказал, чего… чего Она хочет?

Сорвил посмотрел на друга широко раскрытыми глазами. Он знал, что может доверять этому человеку – доверить свою жизнь, если понадобится, – и это успокаивало как никогда. Цоронга был настоящим другом. Но в то же время он понимал, что не может доверять никому, не может рисковать, говоря под нависшей над ними тенью Анасуримборов.

– Да, – ответил он, вновь переводя взгляд на воинов Похода. – Что сделано, то сделано.

Когда наследный принц наконец ушел, Сорвил спрятался от яркого солнца в темной палатке. И там вытащил из-за пояса мешочек. Высохшая грязь застыла коркой на нем. Он отряхнул ее дрожащими пальцами, впервые заметив головокружительные спиральные узоры, выжженные в старой коже. Серпы. Один в другом.

Расколотые круги кругораспятий, какие были вышиты золотыми нитями по подолу его собственной туники.

Разбитые циркумфиксы.

Он отстегнул треснутую бронзовую застежку, уже зная, что внутри, ведь, будучи королем Сакарпа, он был также Великим Хранителем Клада. Но все же вытряхнул на сухую ладонь из мешочка шарик из старинного железа…

Хора. Священная Слеза Бога.

Сваяльские ведьмы разбили свой лагерь внутри общего. Пока воины вбивали колья на холмах и впадинах, палатки ведьм уже испещрили туманную перспективу, сияя охристым овалом среди беспорядочно стоящих парусиновых фаланг. Сционы не один вечер наблюдали за ним, так же как и остальные отряды Армии. Особенно Чарампа, который просто бредил вслух. «Житница», прозвал он его. Его маленький дружок изнывал, а Житница оставалась закрытой. Несколько раз он вскакивал на ноги, и под подолом угадывался изголодавшийся друг, и громко требовал удовлетворения для него. И хотя все из окружения Цоронги посмеивались над безумными просьбами, они тоже стали выступать, поддерживая Сингулатийского принца. Чарампа слишком уж любил своего маленького братишку.

Из-за него никто из ведьм не покидал своего анклава, если не считать Анасуримбор Серву. Дни складывались в месяцы, и воспоминания о женах и возлюбленных таяли все больше и больше, а ведьмы-лазоревки становились желанными, как наркотики. Все больше маленьких дружков восставали от малейшего взгляда или слова.

Поначалу Сорвил и не догадывался, почему его тянет к лагерю ведьм. Он целыми часами лежал на своей раскладушке, прикованный невиданным изнеможением, от которого все тело стало будто жидким внутри, а от него самого ничего не осталось, кроме головы и конечностей, пришитых к груде внутренностей. Он смотрел, не отрываясь, в парусиновый полог, пытаясь разгадать предзнаменования в мокрых пятнах, остро чувствуя отсутствие Порспериана. Потом вскакивал, подталкиваемый внезапным порывом, и бродил по лагерю.

Поначалу ему казалось, что он ищет сваяльских ведьм, поскольку чувствовал, что нужно отблагодарить Анасуримбор Серву за свое спасение. Но это соображение, при всем своем удобстве, из-за своей неискренности надолго не задержалось. Дело в том, что Сорвил не испытывал никакой благодарности. Из всех населявших Трехморье странных существ, о которых Цоронга не мог говорить без отвращения и смеха, никто не вызывал такого острого неистовства, как ведьмы. Наследный принц считал их хуже блудниц, гораздо более отвратительными. «У них вместо ртов – бездонные колодцы», – сказал он как-то, ссылаясь на бытующее в древности название блудниц. Но Сорвил не испытывал благодарности не из-за отвращения к падшим женщинам. С тех пор как в Сакарпе предали всякое колдовство анафеме, сваялицы задевали его не больше, чем неприятная аномалия. Еще одно извращение Трехморья.

Нет. Он не испытывал никакой благодарности, потому что больше не считал свою жизнь даром.

Звезды заливали светом небосвод. Облака, похожие на клочья шерсти, составляли иллюзию водной поверхности исключительной ясности, океан алмазной пустоты. Все проходы в лагере опустели. Если бы не отдельные голоса и стоны раненых, можно было подумать, что здесь не осталось ни одного человека. Возможно, тишина и прохлада были тому причиной, или смрад, проникающий при каждом вдохе, но это место казалось древним и обитаемым, а все тени клубились от невидимой угрозы.

Он вышел к Житнице скорее случайно, чем руководствуясь точным чувством направления. Просто прогуливался, когда показались просевшие пирамиды крыш. Палатки представляли собой разновидность айнонийского зонта, с одним шестом, приподнимающим квадратную раму, на которую была натянута крыша с султанами. Они располагались входами друг к другу, а задними стенками наружу. Сорвилу рассказывали об одном глупом галеоте, который сжег себе пальцы, пытаясь проникнуть в щель меж скользких пологов. Но кто знал, было ли это правдой или точно рассчитанной байкой, чтобы отбить у галеотов охоту резать щелки. Как-никак, Гранд-дамой сваяльских ведьм была сама Анасуримбор.

Он пошел вокруг анклава, до его слуха доносились голоса, которые было не разобрать, по рукам бежали мурашки от тревожного ожидания колдовства. В голове у него вставала картина с ведьмами, зависшими над вздыбленным океаном Полчища. И что делать дальше, он придумать не мог. У входа на столбах горели фонари, бросая косматые тени от синих стенок палаток. Два тяжеловооруженных стражника стояли между ними, разговаривая так же неясно, как и светили тусклые фонари. Заметив Сорвила, они резко умолкли.