Красавица и чудовище - Татьяна Тарасова

Вот так власть, для прославления которой они столько сделали, и у которой считались любимчиками, им жизнь и погубила. Белоусова и Протопопов остались на Западе, не дали сломать себе жизнь. И они таки навыступались всласть, потому что танцору, пока он танцует, нужно танцевать, а не бумаги носить в папочке. Потому что век танцора короткий, и когда он проходит, тогда и надо заниматься другой профессией. У них отняли то, в чем они были самые великие в мире!!! Это так несправедливо, это так расточительно.

Не могу сказать, что у меня с ними после их ухода из спорта складывались какие-то дружеские или близкие отношения, наоборот, они никак не складывались, но я всегда к ним относилась, как к своим ученикам. Мне нечего с ними делить. Я Иру жалела и жалею, что у нее так непросто складывалась жизнь. Она не была готова к тренерской судьбе и не заслужила тех испытаний, что выпали на ее долю. Я говорю и об отъезде, и о том, что она, по сути дела, осталась одна с двумя детьми на руках, без всякой помощи. Я ее видела там, в Лейкэрохете, однажды, когда приезжала к Климовой и Пономаренко, они живут по соседству. Я застала ее, может, просто так совпало, далеко не в лучшем состоянии. Ей, суперчемпионке, не подобало судиться со вторым мужем, чья фамилия известна только его близким родственникам из какого-то украинского местечка. Она должна иметь школу «имени себя».

Впрочем, не берусь судить, может, Саше и Ире по нраву их теперешнее житье-бытье. Знаю одно, не по их талантам то, чем они сейчас занимаются.

Ирина Моисеева и Андрей Миненков

В той моей книге, вышедшей еще в прошлой жизни, — сейчас куски из нее вошли в первую часть этой, — я заканчивала главу о Моисеевой и Миненкове словами, что у меня с ними сложные отношения, но они для меня всегда останутся родными детьми, которых я вырастила. Прошло двадцать лет, как мы не вместе. Они уже совсем взрослые, а вот недавно пришли на чемпионат страны, сели со мной рядом — абсолютно родные люди. И я им не чужой человек, я это знаю. Я не сомневаюсь, что они, как и все мои ученики, меня, вспоминают, всегда пьют за мое здоровье и обязательно внимательно следят за тем, кого я себе взяла в ученики. Я же их любила честно, не прикидываясь, и они мне рано или поздно этим отвечают. О чем Ира и Андрей теперь со мной говорят? Я спрашиваю, как дела у Алены, которая уже поступает в институт, как себя чувствуют Ирины родители. А у Андрюши умерли и папа, и мама. Мы не обсуждаем, как развивается фигурное катание или как надо работать тренером. У нас, когда мы вместе, другие интересы. Они меня расспрашивают о здоровье моей мамы, рассказывают, что ходили на могилу моего папы. Они — неотъемлемая частица моей жизни.

Правильно ли сложилась их судьба после того, как они ушли из спорта? Я бы хотела для них другой жизни. Они люди уникального таланта. Собственно, сейчас я могу повторить все, что сказала о Роднине и Зайцеве. Если б в их времена разрешалось уйти в западные ледовые труппы, то, конечно, их любое шоу не то чтобы взяло, они бы еще сами выбирали, куда им пойти. Возможно, только недавно закончили бы свою трудовую деятельность, став богатыми людьми, при этом занимаясь своим делом, потому что их дело — это кататься. Но сейчас Андрюша крутится в бизнесе, а Ира — в доме. У Андрюши своя фирма. А я забыть не могу: какая же они были красивая пара!

Растворился во времени период, когда они меня ревновали, все проходит, остаются лишь человеческие отношения. Я же тоже с ними не церемонилась. Молодая была и не очень разумная, сама их вырастила и сама же им сказала, что я уже ничего для них не смогу больше того, что сделала, сделать. Ах, как обидно, что нельзя вернуться к тем годам, сейчас бы я смогла как-то все перекрутить, чтобы только бы не отпускать их от себя, хотя и отдала я их в хорошие руки, к Миле Пахомовой. Им досталось, и я нелегко прощание с ними пережила. Но никогда не забывала, что именно с Моисеевой и Миненковым я встала на ноги как тренер. Это из памяти не выбросишь. Как и то, что именно с ними определилось мое направление в фигурном катании.

Они были в моих руках чистым пластилином, мне верили абсолютно, и я с ними прошла их путь от «юных фигуристов» до «заслуженных мастеров спорта». Это долгая дорога. Глядя из сегодняшнего дня, я не представляю, как мы ее осилили. Сейчас, когда прошло столько лет, я могу спокойно размышлять, в чем все-таки был их главный талант. Наверное, в том, что они обладали от природы романтическим стилем, два фантастически одухотворенных человека. Эмоциональные, тонко чувствующие музыку. У Ирины нечеловеческой красоты руки, могущие воспроизвести все, что угодно. Оба — яркие индивидуальности. Возможно, даже слишком яркие, с перехлестом. В какой-то степени их броскость им же самим и мешала. Но мне повезло, я работала с людьми, необыкновенно одаренными. Впрочем, я себе только таких и набирала.

Анна Ильинична

Перелистываю те страницы из старой книги, что сюда не вошли. Большую главу я посвятила своим друзьям. Слава богу, они все живы-здоровы, работают, но живут по-разному. Некоторые из них, что были так близки много лет назад, почти исчезли из моей жизни. «Нам не дано предугадать…», а казалось, что буду с ними навсегда и до конца.

Но об одном близком человеке, уже ушедшем от нас, я не могу не сказать. Об Анне Ильиничне Синилкиной, многолетнем директоре Дворца спорта в Лужниках и бессменном президенте федерации фигурного катания СССР. Она была для меня человеком, к которому можно прийти в любое время дня и ночи. И при этом не сомневаться, что она поможет, сделает все возможное. Синилкина многое определила в моей жизни, когда у меня трагически ушел из жизни второй муж. Я и не знала об этом ничего, мне рассказали о помощи Анны Ильиничны по прошествии десяти — пятнадцати лет. Оказывается, меня решили не посылать на чемпионаты Европы, мира, то есть не выпускать из страны, так своеобразно наши спортивные начальники выражали мне свое соболезнование. А как же иначе — я стала свободной женщиной, следовательно, могла «клюнуть» на западные прелести.

Не говоря никому ни слова, Синилкина понесла в ЦК КПСС свой партийный билет и заявила там: «Эта девочка никогда не останется за границей, она будет работать во славу советского спорта. Отвечаю своим партийным билетом». Когда мне рассказали про ее ручательство, я спросила Анну, неужели такое происходило. Она ответила: «Да, было когда-то, но какое сейчас это имеет значение?» Однако для моей биографии ее поступок имел огромное значение, потому что притормози они меня на год, а скорее всего на два, судьба моих спортсменов, а значит, и моя, могла бы сложиться совершенно иначе. Есть ли цена такому поступку, тем более зная те времена? Конечно, меня давно приглашали на Запад работать. Возможно, я уже тогда выделялась и привлекала к себе внимание западных руководителей федерации, но у меня мысли такой не возникаю — уехать туда жить. Но мои мысли, как и их отсутствие, — они мои, и даже зная о них, это совсем не означает, что за меня надо ручаться. А она сделала это.