Направленный взрыв - Фридрих Незнанский

Но едва вспомнил, что мне приснилось, в солнечном сплетении вновь сжалось и заныло, как и ночью.

Я мгновенно будто опять оказался в своих ночных кошмарах. Мне снилась карта Советского Союза, которая быстро превращалась в карту Европы, и уже до самых Пиренеев карта из сна была розового, российского цвета. Потом эта розовая карта вдруг вспыхнула с разных сторон синим бесшумным огнем и стала сгорать на моих глазах. Я же, обжигая пальцы, пытался ее расправить, старался загасить огонь, но у меня ничего не вышло — карта сгорела дотла.

Следующий сон, вслед за предыдущим, был не менее тягостным и символичным.

Я был на кладбище, где только холмики — и никаких памятников. Вдруг из одного холмика показывается рука с бриллиантовым колечком на пальце, я узнаю кольцо, оно принадлежит Тане Холод. Но я не протягиваю ей руку, а лишь стою и тихо плачу, вернее, роняю всего одну слезу, которая падает на землю. И тут же на месте упавшей слезы вырастает гипсовый или мраморный — не могу понять — памятник, в фигуре я узнаю Ваганова. Вроде бы это он и не он одновременно. Я пытаюсь выронить еще одну слезу, но слез больше нет. А мне почему-то кажется, что если еще одна моя слеза упадет на постамент памятника Ваганова, то, я уверен, он рассыплется. Но слез нет… Однако памятник сам начинает раскачиваться и трескаться у основания. Я, радостный, пинаю его, и мраморный Ваганов быстро начинает погружаться в песок… А через несколько мгновений снова то же самое кладбище, только без памятников, бюстов, постаментов, надгробных плит — одни песчаные, кое-где поросшие травой холмики.

Что бы это могло значить, ума не приложу. Но думать уже некогда, я слышу, как скрипит железный засов двери.

Как я и предполагал, принесли завтрак; каша, которую держит Сидор Бугримов — фамилия была обозначена у него на кармане робы — лежит на тарелке как-то странно. Я понимаю, что Сидор в коридоре уронил мою тарелку. Но ничего, естественно, не говорю.

Сидор молча ставит тарелку на табурет, прикрепленный к стене, и так же молча удаляется под пристальным взглядом контролера, имени которого я не знаю.

Я ждал, когда меня поведут или повезут показывать «друзьям» Ваганова, но тишина. Вот только меня не пригласили на работу в пошивочную, значит, мне сегодня предстоят какие-то другие дела…

Так оно и оказалось. Ваганов ночью не соврал.

Днем ко мне пришли контролер по кличке Рябой и медсестра, принесшая мой отутюженный костюм, в котором я отправился с Грязновым в Германию.

Я переоделся и через несколько минут уже садился в сопровождении того же Рябого в черную «Волгу» с военными номерами.

Я не задавал вопросов по дороге. Смотрел в окно на зимний загородный пейзаж. Скоро показались строения военного городка, по левую сторону от дороги виднелся бетонный забор, тянувшийся на километры, за ограждением было летное поле военного аэродрома.

Вдоль забора мы ехали километров пять. Наконец, поравнявшись с КПП, «Волга» въехала на территорию аэродрома.

Мы остановились возле небольшого двухэтажного здания. Шофер остался в машине, а меня Рябой, у которого в кармане, я чувствовал, был пистолет, повел к дверям здания. Там меня передали майору и лейтенанту авиации. Рябой остался ждать на диване, листать журналы по авиации, которые ему дал дежурный офицер.

Меня провели по узкому коридору, закончившемуся массивной цельнометаллической дверью, за которой обнаружилась широкая бетонная лестница, ведущая вниз. Но лестница была короткой, всего десять — пятнадцать ступеней.

Спустившись, мы оказались перед раздвигающимися дверями, которые тут же раскрылись, едва майор вставил в замок маленький электронный ключ. Это был лифт.

— Куда меня ведут? — спросил я, как только двери лифта за нами закрылись и я вместе с майором и лейтенантом стал быстро падать вниз, под землю.

— Увидите, — коротко ответил майор.

— А точнее? Все это напоминает бункер Гитлера, — решил пошутить я.

Но майор не собирался подхватывать юмор.

— Вы разве были в бункере Гитлера? — спросил он совершенно серьезно.

— Нет, но, по моим представлениям, именно таким он и должен быть.

— За сорок с лишним лет после войны командные пункты очень изменились. Гитлер сейчас мог бы позавидовать любому нашему бункеру.

— Значит, мы спускаемся в командный пункт?

Майор промолчал, лишь сверкнул на меня глазами. Выйдя из лифта, мы прошли через узкий коридор с бетонными стенами; меня попросили подождать в маленькой квадратной комнате без мебели, под присмотром двух прапорщиков.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Я старался разговориться с прапорами, но те словно воды в рот набрали и на мои вопросы лишь неизменно отрицательно покачивали головами, тем самым показывая, что я от них ничего не добьюсь.

Наконец открылась тяжелая металлическая дверь, появился сопровождавший меня майор, он и пригласил следовать за ним.

Мы прошли еще два пустых куба без малейших признаков мебели, оказались еще перед одной дверью, за которой была комната с металлическими столами, на которых стояла различная электронная аппаратура — против прослушивания, как предположил я. В комнате сидел подполковник, который с подозрением окинул меня взглядом, затем встал и скрылся за следующей дверью. Через несколько секунд подполковник вышел и хмуро сказал мне:

— Вас ждут. Пройдемте за мной.

Наконец-то я оказался в конечном пункте своего следования.

Это была совсем небольшая, такая же цельнокубическая из бетона комната, правда, обставленная многочисленной пластмассовой мебелью. Посередине находился белый прямоугольный пластмассовый стол, на котором было штук пять пепельниц, стояли бутылки с водой: минеральной и колой. За столом сидело восемь человек. Четверо в погонах, среди них один генерал-полковник, два генерал-лейтенанта, один генерал-майор, остальные в гражданском.

Во главе стола в пластмассовом кресле сидел Ваганов, который при моем появлении показал на меня рукой, не хуже Ленина с постамента:

— А вот и он! Прошу любить и жаловать!

Все посмотрели на меня, героя дня, о котором, по всей видимости, только что говорили. Я ловил на себе недоброжелательные и любопытствующие взгляды присутствующих и решил слегка поклониться, как это делали офицеры царской армии в советских кинофильмах.

— Позвольте представить будущего спасителя отечества, который готов исполнить роль, и очень сложную роль, следователя Московской прокуратуры, — снова вагановский жест в мою сторону. Для полного сходства с Лениным не хватало в его руке только кепки.

— Да, — не выдержал я. — Готов ко всему, если обещанное мне будет выполнено. Освобождение, жена или телка приличная, может быть, деньги на первое время, пока на работу не устроюсь. Я даже не знаю, возьмут ли меня сейчас на завод слесарем, я разучился слесарить…

— Не надо беспокоиться о деньгах, вот это уж совершенно лишнее! — прервал меня Ваганов.

— И что — вот он пойдет на Медведя? — услышал я изумленный голос генерал-полковника.

— Пойду. Хоть на тигра, — заверил я.

— А он не того?.. Не дурак? — спросил один в гражданском у Ваганова.

— Я совсем не дурак, у меня маленькие проблемы с памятью! — не дал я ответить Ваганову. — Я проштудирую книжки про следственное дело, я… Я буду смотреть видео про Шарапова, я все сделаю, товарищи генералы! — с легким придыханием говорил я и ел глазами начальство, думая только об одном, как бы не переиграть.

Оказывается, как это сложно — тонко и правдиво вести роль. Оказывается, это так непросто!

— Нонсенс, — отрезал генерал-полковник. — Идиоты в нашем деле исключены! Я удивляюсь, Андрей Викторович, и категорически возражаю против этого вашего товарища. Мне кажется, ваше увлечение психиатрией должно иметь разумные пределы…

— Заткнись, мудак! Что бы ты понимал! — вдруг воскликнул я, сам еще не понимая, что говорю. Со мной вдруг мгновенно что-то случилось, и меня понесло, понесло, словно лодку без весел по бурным волнам.

Все присутствующие замерли. Подполковник, который стоял возле металлических дверей, сделал шаг мне навстречу, но Ваганов жестом остановил его.

А меня несло и несло, и откуда что бралось:

— Я говорил ночью, что все сделаю — значит, сделаю! Я жизни не пожалею! Я патриот и сумею доказать это! Что надо сделать — убрать Медведя? Да это пара пустяков! Ты что, самый главный здесь?! Я тебя не знаю, я Ваганова знаю — вот это свой человек, а ты, генерал-полковник, если бочку на меня катишь, может, хочешь сорвать всю операцию? Может, ты масон?..

— Турецкий, прекрати! — воскликнул Ваганов, поднимаясь из-за стола.

— Я вам пока не Турецкий! Я хочу свободы, а вы что хотите?! Я смерти не боюсь и могу это доказать, и за дурака меня не надо держать. Я же все знаю!..