Беглецы и чародеи - Иска Локс

— Всем стоять, — тихо сказал человек.

Сзади стукнуло — это ксендз-нексендз уронил молитвенник. Полковник рядом с Ясминой вскочил и выхватил саблю. Ухватив жестокой рукой Ясмину за волосы, он проревел:

— Не подходи, зарублю!

Человек пожал плечами и выстрелил. Голова полковника разлетелась, как спелая слива, и Ясмина дернулась, когда теплые ошметки ударили ее по щеке. Человек выпрыгнул из корзины и подбежал к Ясмине. Упав рядом с ней на колени, он просипел:

— Пани, вы не ранены?

Она молча покачала головой. Ей не хотелось говорить — хотелось лишь смотреть в темные, в смоляные глаза, так похожие и так не похожие на глаза полковника. Она и смотрела, смотрела не отрываясь, пока человек подхватывал ее на руки, и забрасывал в корзину, и заскакивал сам, и что-то делал со сложной машиной, выпускающей тонкую огненную струю, и когда они полетели — и только когда позади рвануло, и корзина закачалась, и по оболочке шара застучала каменная дробь, — только тогда она оглянулась. Замок горел.

Лось и Затуньский выбежали на улицу и, приложив руки к глазам, смотрели на пожар. Грохнуло так, что у хаты чуть не снесло крышу. Хозяйский младенец, до этого непрерывно скуливший, замолчал, будто подавился материнской титькой. Огонь озарил полнеба. В грязь рядом с солдатами шлепались обломки, и еще что-то шлепалось, что-то, что вполне могло быть останками полковника и его свиты.

— Ну вот и все.

Насмотревшись, Лось вернулся в хату и аккуратно принялся упаковывать в ранец трубку и прочие пожитки.

— Это ты куда? — недоуменно вякнул Йозька.

— Это я домой. Маринка небось уже всю улицу через себя пропустила. Я не я буду, если не спущу с потаскухи шкуру.

— Тебя же того… искать будут?

Лось хмыкнул:

— А кто докажет, что меня не было там? — Он ткнул пальцем на все еще разваливающийся замок. — Ты, что ли? — И глянул при этом на Йозьку так, что тот почувствовал себя янтарным мундштуком, зажатым между крепкими Лосиными зубами.

— Я что, — вякнул бывший портной. — Я ничего.

— Вот и хорошо, что ничего.

Йозька подумал, не это ли называется «деморализацией противника».

Пожар проел в ночи дыру. В дыре бушевал новый, яростный и светлый, свободный от дождевого сумрака мир. А здесь за цветистым заревом уплывала в небо длинная тень. Она двигалась, уверенно и плавно, туда, где всего через семь часов загорится бледная полоска рассвета.

Юкка Малека

ПРО ПАЛАЧА

Пришел в палаческую артель дурной да молодой. Один нос его орет, что малец и курицы жизни не лишал, а комаров если и бил, то бил без смыслу, руками, душой не тронув.

Его бы жертвили, если бы боги оставались. Только богов уже полсотни лет рядом не было, а люди все дрянней становились; для того его взяли, чтоб грязную работу делал, уже дохлых чуть дальше мертвил. В говнем углу ночную скамью ему поставили, пусть спит ребрами по неструганой доске, кровяные руки под щеку подсовывая, пусть пахнет сам себе неживой человечиной. От такого многие обратно в город шли, тайком через забор шли такие дурни, да там колья под забором — на них все и остались.

Он-то не пошел, выспал на скамье три дюжины дней. Не знал про капкан — а все равно не пошел. Проскучал тонкое времечко свое.

Ну как прошел срок, так отправили мальца на работу, девку грудастую губить. Тут-то, думали, он и разломается, сиськи ее тронет да поперек правил взмолит оставить их обе при нем. Только его вперед не эта страсть ведет: с первого раза он уважение мастеров взял, удавив девицу не веревкой, а красной шелковой лентой, узла на ленте не завязав и к горлу не прикасаясь.

Стали дальше испытывать. Дали ему ребенка живого, ведьминского сына. Вот проверочка: знают, нет у малого своих, решит, наверное, в сыновья себе взять. Слова все его наперед придумали: мол, все равно колдуньи нет больше, пусть дитятко живет, в Боге его взрастим. А он три дня с дитем проводит, игрушки ему режет, а вот слов этих не говорит. У столба на площади положил на него ладонь и держал, пока тот не уснул.

Поверить не могли.

Отчего-то не могли поверить, что новичок подходящий пришел.

Третью проверку положено было с матерью его проводить, да не нашлось у матери грехов никаких, а отец умер давно; взяли тетку. Тетка красильщицей да швеей была — за то, что ткань в красный цвет красила, решили и ее к сатане отправить, Бог-то красную не возьмет.

Узнал тетку. Пожалел тетку. Заговорил тетку, чтоб боли не чуяла.

Тетка спит — казнь идет.

Три головы ей отрубил — они обратно отрастают.

В реку вязаной бросил — всплыла как надо, носом кверху.

Сжег разок — тетка наново колеей покрылась, да лучше прежней, стала молодухой глядеться.

Тут второй палач решил тетку себе взять, сказал, мол, Бог ее спасает, бросил на плечо да унес к себе.

Не вернулся второй палач. Стал малец вторым.

Потом, через десять лет, потерял раз уважение, продав студентам годное тело.

Но промеж тех времен хорошо справлялся.

Юлия Сиромолот

О КОЛОВРАЩЕНИИ ВОД

Бедайр Мах играл с шариком. В шарике было сине море, на море — кораблик с парусами. Бедайр поворачивал игрушку, море опасно накренялось, стойкий кораблик вытягивал мачту с алым флажком, но не сдавался. Потом море опрокидывалось, но кораблик был воистину стоек — не дрогнув, оставался в центре, а море скатывалось вниз, и вот уже снова алый вымпел над синевой и мачты глядят в стеклянный зенит.

Снаружи загремели шаги, скрипнула дверь.

— Выходи.

Бедайр поднялся по гулкой лестнице (девять вытертых дочерна стальных ступеней), протиснулся в люк и оказался на палубе.

Ветер, как водится, ударил ему в щеку. Волшебник усмехнулся. Ветер-ветер, ты, конечно, могуч.

Парусов над головою не было. И мачты не устремлялись в зенит. И вымпел на штыре антенны был не алый, а лиловый, с черным угластым вензелем Букурии. Сам хозяин сидел под рубкой на раскладном стульчике. Великий Букурия был и вправду немаленький — тучный, косматый, и левый ботинок его, сорок девятого размера, нагло таращился шипастой подошвой, правого же не существовало. Правая нога у Великого была титановая, с замечательным шарниром в коленке, и опиралась на могучее кованое копыто.

— Ну, дорогой мой, что скажешь?

Бедайр Мах ласково улыбнулся. Какой смысл говорить что-то, когда за спиной и с боков стоят три матроса-амбала, а перед тобою сопит и бычится человек, чьи заветные желания ты уже исполнил?

— Ну и ладно. Мы, в конце концов, не на свидании тут, кхм… Так что, Мах, это вот и есть твой последний день. Даже последние пять минут. Может, скажешь что-нибудь?