Захват Московии - Михаил Гиголашвили

— Нет.

Водитель, поглядывая на номера домов, говорил:

— Старый фильм, вас тогда и на свете не было. Там двое — белый и негр, сбежали из тюрьмы, связанные цепью, и никак расковаться не могут, так и бегают… Вот и мы, только не двое, а вся страна повязана… А им там, наверху — что?.. Покупают себе дворцы и покупают… Совесть совсем потеряли, еще и кичатся этим… Да… Жаль… Вот думали мыслители, что мы — народ-богоносец, а на деле что вышло?..

Этого я не уловил:

— Ного… босец?..

Водитель усмехнулся:

— Вот-вот, в точку попали, ногобосец… Нищий народ, деревня вымерла, а города от люмпенов и криминала лопаются… А наверху — тишь да гладь, паханат, диктатура серого убожества… — (Я стал думать: «убожество» — одного корня с «богом» и «богатым», переход «г» в «ж»?… Убожий богатый? Убогий божатый?) — Тут где-то должно быть, вот номер 52… 54…

Вот киоск старика!

— Здесь, пожалуйста, останавливайте!

Водитель, попрощавшись, уехал, а я увидел, что киоск закрыт.

Может, перерыв? Я посмотрел на часы — около трёх… Киоск угрюмо, даже угрожающе-угрюмо молчал. На стекле — пыль…

Надо идти к нему домой. Это тут. Мимо детей и старушек. Вот подъезд, хорошо, что открыт. Вот табличка, «Беренберг». Но никто не отвечает на звонок. Еще и еще. Еще и еще никто. Надо сесть на ступеньки. Я достал телефон, хотя смысла звонить не было — зачем?.. Если он звонок в квартире не берёт, то телефон не возьмёт…

На шум выглянула соседка:

— Вам кого, молодой человек?

— Вот… Беренберга.

— А Матвей Самуилович пару дней назад срочно к дочери в Симферополь уехал — внучка там рожает… Или родила… За визой еще бегал… Это дожили, а? На Украину визу делать надо!

— Когда назад, обратно? — Я цеплялся за соломинку.

— Кто его знает. А вы что? Кто ему?

— Родич… Родимый его…

— А, ну понятно, со стороны Веры Кузьминичны, наверно… Так что нет его.

— А ключ… не брал… не дал?..

— Нет, ключа мне не оставил.

И она захлопнулась, а вместе с ней — и во мне что-то — хлоп, хлоп!

Не сидеть же тут до ночи… А ночью где сидеть?

Я еще раз достал билет. Сегодня, кажется, 26 сентября. На билете «Abflug», «вылет» — 29.09.2009, время — 15:30. PULKOVO… Sankt-Petersburg…

Какое странное число — 29.09.2009… нехорошо… Мне стало страшно, но я решил не сдаваться: а может, наоборот, — счастливое?.. Кто эту каббалу абракадабровую знает? Надо бы спросить…

Нет, надо ехать в Питер, к Виталику, там тихо досидеть — и всё! — решил я. Но — в пижаме, в тапочках ехать? Без куртки? У меня и так время от времени — држжь, држжь по спине… А если меня уже в розыск?.. В поездах паспорта не спрашивают, кажется… Хотя кто его знает, тут всё могут, вертикаль… Конечно, если я в ночной рубашке поеду, то спросят, и я бы спросил такого… поросюгу, почему он не одет…

Значит, вначале магазин одежды.

Ветераны!

Уж они-то будут знать, где купить мужские вещи. Покупают же они сами где-то? Ну, и я там куплю.

Я стал копаться в бумажнике, чтобы найти телефон и спросить, как называется их сад: «На Усах», что ли?.. Или «Под Усами»?.. Что с усами… Иногда оглядывался на страшный подъезд, где стены были облуплены, исписаны и исцарапаны, а лифт, видно по вмятинам, не раз открывали с помощью молотка… Как дедушка Людвиг любит повторять?.. «Das Hauptwerkzeug der Russen ist der Hammer!»[83] Нуичто? Молотком войну выиграли. Молотков-коктейль… А у немцев что?.. Пулемёты и танки, что ветеранам так нравятся?.. Нет, чья бы корова молчала…

В руки попала листовка. А, на обороте я писал мой диктант… ежи, ужи… интересно, сколько там ошибок, под волнением?.. Надо захватить, дать Вам проверить… Я повернул листовку и поморщился от ненавистного мне знака. Без свастики не обходится!

Из манифеста лингвофашистов

Отбрось поросячью латынь!

Гордись своей грамотной речью!

Все неучи — в нашем расстрельном списке!

Грамматику на свободу!

Учите свой язык, товарищи!

Иноземная лепра нам ни к чему!

Грамматик махт фрай!

Дальше эту глупость я не стал читать. Идиоты они!.. Ебланы ебатые! Дегенераты! «Я сказааал!» И с какой ненавистью они избивали этого узбека!.. Если они так всех бьют, не удивительно, что революция случилась… Говорил же баснесловец Крылов: «У русского всегда нерусский виноват»… А всякая революция — это всегда реэволюция, откат назад, и больше ничего… И вот, пожалуйста… У них была реэволюция, у нас — фашизм. А где фашизм, там сразу немецкий: грамматик махт фрай, яяя сказаааал, яблоны, мудаки!.. В Дахау они вели бы себя скромнее… Вот, телефон ветеранов. Но будут ли дома? Я набрал номер.

Ответили:

— Хто у аппарата?

— О! Доброго дня вам, Максимович! Это опять я, Фредя! Как чувствуетесь?

— Что? Хто? Я? Да ничего, как будто… Всё хорошо. Вот сидим с женой, пельмени лепим, день рождения правнука, скоро гости придут…

— О, хорошо! Какой возраст?

— Да четыре годика пока, но кусачий… Василий-Кол-басилий такой… Тут тоже бегает, помогает…

— Ничего, будет большим… Максимович, вы не знаете, где можно покупить одежду для мужчинов, штаны, напримером, или сапоги также?

— Сапоги? Зачем вам?

— Ну, ботинки я имел на вид… По-немецки всё — «Stiffel»…

— Штифель? Знаю… Я одного немца брал, с него сапоги, еще живого, стаскиваю, а он орёт: «О, майн штифель! Найн!» С тех пор запомнил — штифель! — И он обрадованно спросил не в трубку (а я вспомнил его разлапистые рубони и пожалел, что позвонил): — Лида, где мужская одёжа тут у нас рядом? Есть?.. — Потом мне в трубку сказал: — Да, есть… Мы по магазинам этим не ходим, на барахолке отовариваемся, если что… Если помощь нужна — приезжайте, рады будем!

Вот! Как масло масляное это было! Помощь!

— И я буду рад, да! Только где? Вы на Усах?

Максимович засмеялся:

— Нет, еще нет. Мы сейчас много не пьём — здоровье не позволяет…

— Нет, я хотел… По Усам? Место как называется, где я был, где шахматы? Сквер? Куда ехать, не ездить?

— А, понял, мой адрес, пишите…

— Почему «пишите», без результата? Я хочу записать! — забеспокоился я.

— Ну, запишите… Записываете?..

— Сейчас, ищу-найду ручку, — покопался я в сумке. — Есть!

— Улица Пулемётчиков, 83/85, корпус 2, строение 2 Б…

— А строение — это что, не дом?

— Дом, только учтите, что строение 2 А находится на одном конце улицы, а наше, строение 2 Б — на другом…

— Почему? — спросил я и сам же ответил: — По кочану?

— А хрен его знает, почему им так взбрело? Страна такая! У нас же всё — правое ухо через левый пень…

— Да, левша делал. — Я уловил знакомые мотивы и сказал, что скоро буду поймать машину и приходить.

— Ждём.

Я собрал сумку, закрыл её на молнию, адрес ветеранов оставил в кармане пиджака, под рукой.

Бабушки в платках, как у Бабани, сидели около подъезда… сюдачили… ну да, от «сюда-туда», кто куда пошёл, кто пришёл…

— А вы не скажете, где машину на улицу Пулемётовую ловить?

— Чего? — отозвалась одна старушка, а другая оглядела меня:

— На спорт, что ли, собрался?

— Да. Спортсмен…

— Чего-то я вас не знаю? Вы из какой квартиры? Светки ли нашей жужон?

Другая старушка, прищурившись, осмотрела меня:

— Нет, Светкин жужон чернявый был, с короткой стрижкой, а этот — белесый, с кудрями… Да Светка того наглого уже давно прижучила, сейчас с одним студентом шляется, недавно видала их в беседке… А в сумке что у вас? — с подозрением указала она на сумку.

Я пожал плечами:

— Мои вещонки… Я Беренберга искал… хотел найти…

— А, Беренберга… Его нет, внучка рожает… И чего старый попёрся, спрашивается? Поможет, что ль? Дело большое!.. Я, когда своего четвёртого рожала, мужу сказала, чтоб он борщ помешивал, приду из больницы — заправлю…

— Деньги есть — вот и попёрся. Не зря же в ларьке сидит! — подпустила язву вторая.

— А вам что, спортзал на Пулемётчиках? Тогда лучше троллейбусом езжайте, вот тут «пятёрка» проходит, а потом на Кольцевой пересядете на автобус… Номер 27, кажется… Или 28, не помню…

— Нет, спасибо… лучше такси…

— А, вот так вот… — поджала губы старушка. — Мы на такси не ездим. Там! — сухо кивнула она в сторону улицы, что я и сам знал, но всё равно сердечно поблагодарил их:

— Вам — и спасибо великое!

— И тебе здоровым быть!

Отойдя в слякоть обочины, начав выискивать глазами пустую машину и уклоняясь от грязных брызг, я вдруг подумал, что Максимыч сказал — они ждут гостей. Как-то малоудобно идти в дом, когда там гости… Все будут буркалиться, глазами шнуровать… Надо где-нибудь посидеть, подождать, еще раз всё обдумать. Я отошёл к тумбам возле ларька, сел.

С одной стороны, ветераны — мои единственные знакомцы, с другой — не забывалась и внушительная лапонь одуванчика, которой он немцев убивал и штифели с них, еще живых, снимал. Чтобы так и меня… не разделал… Да, лапонь… Но зачем ему меня убить?.. А просто: был немец — и нету… Говорят же в Польше: «Хороший немец — это мёртвый немец»… Может, и у Максимыча такие же принципы?.. Говорит, пельмени лепим…