Смертельный удар - Роман Злотников

— Господин, мы не смогли прибыть вчера, надсмотрщик…

— Перестань, — отмахнулся Грон, — как видишь, мы только подошли. — Он перевел дух и спросил: — Ужин готов?

Самой захлопал глазами, пару раз разинул рот и утвердительно кивнул. Грон снял Югора с плеч, посадил на облучок фургона и устало обернулся к бойцам:

— Всем ужинать и спать, — и жестом приказал бойцу принести миски для него с сыном. Все это время он кормил его сам.

После ужина Грон подошел к Толле, безучастно сидевшей в стороне, и, неловко потоптавшись, произнес:

— Прости, мне надо с тобой поговорить.

Она подняла на него полные боли глаза и, молча поднявшись, пошла за ним. Отойдя в сторону, они еще некоторое время подавленно молчали, потом Грон тяжело вздохнул:

— Прости меня. Прости за то, что я не успел.

— Ты?! — Толла повернулась к нему и обожгла его взглядом своих удивительных глаз. — За что ты просишь прощения, любимый? За то, что я, Я, не смогла сохранить тебе сына?! — Она застонала и обхватила голову руками. — Это все моя гордость. Если бы я знала, если б я только знала…

Грон, ошеломленный такой реакцией, осторожно обнял ее за плечи, и Толла, прижавшись к нему, горько разрыдалась. Грон прижимал к груди ее голову и чувствовал, как у него внутри будто распускается какой-то тугой комок, узел, клубок щупалец, которые терзали его все это время. Он нежно погладил жену по голове и повернул к себе ее заплаканное лицо:

— Не надо, малыш, не вини себя. Всему, что происходит с вами, есть иные виновники. И я клянусь тебе, они ответят за все. — Он поцеловал ее в заплаканные глаза и улыбнулся, потом посерьезнел: — А сейчас послушай. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Толла выпрямилась и утерла слезы. Грон помедлил, не зная, как начать, потом решил рубить сплеча:

— Завтра я вас покину.

Толла широко распахнула глаза. Грон продолжил виноватым тоном:

— Пойми, Югор сейчас слишком заметная фигура. Если его будут искать, то вас задержат на первой же заставе. Нужно сделать так, чтобы его искали не там, где будете вы.

Толла неверяще смотрела на него. Грон, извиняясь, пожал плечами:

— Так надо. Прости.

Толла вдруг приникла к нему и горячо зашептала:

— Нет, ты не погибнешь, я знаю. Ты должен остаться в живых. Ты нужен нам, ты нужен всем в этом мире.

Грон прижал ее к себе. Если бы она знала, как была права, и все же… Только теперь он понял, что готов послать к дьяволу жизни миллионов людей в настоящем и будущем, пусть этот мир сам выпутывается как может, ради того чтобы выжили его жена, сын и дочь. Толла вдруг оторвалась от него, оглянулась на костер, горящий между фургонами, и, вскочив на ноги, повлекла его за собой. Они отбежали чуть дальше в лес и начали с какой-то неистовой страстью раздевать друг друга. И когда наконец они слились, то почти мгновенно достигли пика. До фургонов все-таки было слишком близко, поэтому Толла, сотрясаясь всем телом от охвативших ее сладостных судорог, вывернула голову и, захватив зубами землю, сдавленно застонала. Спустя несколько мгновений они уже лежали рядом обессиленные и ошеломленные тем, с какой скоростью и силой все произошло. Толла повернулась на бок и положила голову Грону на грудь, прошептав уже как-то успокоенно, будто в момент страсти ее богиня-солнце открыла ей что-то свое, какое-то скрытое, тайное знание:

— Нет, ты не покинешь меня, муж мой, не оставишь одну на этой земле. Теперь я знаю это точно.

Она улыбнулась, потянулась к нему губами и поцеловала так, как умела только она, и Грон почувствовал, как заводится по новой.

К костру они вернулись только через два часа.

На следующее утро встали рано. Грон придирчиво осмотрел молодого бойца с густыми светлыми волосами, одетого в женское платье, которому предстояло играть роль Толлы, и, покачав головой, буркнул:

— Бриться будешь дважды в день, — и повернулся к Толле и Югору.

Он хотел было загримировать их под больных, но по зрелом размышлении отказался от этой идеи. Какой-нибудь стражник мог просто прикончить двух хворых иноземцев. Просто для того, чтобы проклятые иноземцы, от вони которых в Горгосе уже не продохнуть, не распространяли еще и телесную заразу. Так что Толле лишь покрасили волосы, а Югора закутали в кучу плащей. Грон подробно проинструктировал Самоя и двоих бойцов, которые должны были ехать с Толлой, и передал им письмо для купца Сгранка и половинку золотой монеты для Братьев-гасил.

Толла все утро ходила за ним как привязанная, молча поджав губы и отворачивая полные слез глаза. А Югор почти не слезал с рук, крепко обняв его своими ручками и неловко упираясь культей в шею. Наконец все было готово, лошади впряжены в фургоны, и возницы заняли свое место на облучках. Грон последний раз поцеловал сына, прижал к себе Толлу и, рывком оторвав от себя, поднял ее за талию и подсадил в фургон. Потом хлопнул ладонью по лошадиному крупу. Лошади двинулись вперед, а он подхватил дорожный мешок и, не глядя на удалявшиеся фургоны, повернулся в сторону леса и, мотнув головой бойцам, перешел на бег.

Через два часа они вышли к первой заставе. Трое стражников и две лошади. Бойцы подобрались к заставе под прикрытием кустов и, стремительно ударив на опешивших стражников, вырезали всех. Сначала Грон хотел оставить хотя бы одного свидетеля, но затем решил, что еще рано. Он пользовался слишком высоким авторитетом у Ордена, чтобы сразу же совершить такую ошибку. Лошади достались Грону и бойцу, изображавшему Толлу, они оба поместили перед собой по кукле, изготовленной из веревок и тряпок и заботливо укрытой плащом, которые издали напоминали хорошо укутанных детей, и резво двинулись через лес. Спустя еще час они ворвались в небольшое поместье, и Грон, оставив бойца в платье и с обеими куклами на опушке леса, посек несколько надсмотрщиков и забрал всех лошадей. Хозяева благополучно удрали в лес через задние окна. Поместье все покинули уже верхами и следующую заставу разгромили на скаку. Стражник, лениво развалившийся у глинобитной стены, увидев, что из-за поворота вылетели всадники, секунду взирал на них, а потом заорал. Но, не успев даже вскочить, осел по стене с разрубленной башкой. Два бойца, скакавших впереди, на полном ходу спрыгнули с коней и ворвались внутрь глинобитной будки поста Когда последний из всадников поравнялся с дверью строения, они уже выскочили наружу, на ходу вытирая мечи.

К вечеру у каждого из них уже было по коню на смену и кожаному панцирю со шлемом, а на поясе болталось по три срубленных с древков наконечника копий.

На отдых Грон отвел семь часов. Коней стреножили и отправили пастись, а бойцы, прежде чем лечь спать, срубили по высокому молодому деревцу и, обтесав их, приладили наконечники. Получилось что-то вроде пик, но сырое дерево было тяжелым и гнулось.